"Филадельфія. 19 января 1868 г. Я нахожусь здѣсь въ самомъ громадномъ изъ американскихъ отелей, въ отелѣ "Континентальномъ". Мнѣ очень спокойно. Все здѣсь превосходно. Гарсонъ, который мнѣ прислуживаетъ -- нѣмецъ. Большая часть лакеевъ негры или метисы. Городъ отличается необыкновенной чистотой. Небо такое же ясное, такое же синее -- какъ въ Италіи; но морозъ очень сильный, а мой гриппъ все продолжается. Этотъ ужасный американскій катарръ до такой степени удручаетъ меня, что я долженъ обѣдать въ три часа, для того чтобы вечеромъ, владѣть своимъ голосомъ. Трудъ мой очень утомителенъ. Часто, когда я схожу съ эстрады, меня должны уносить и класть на кушетку, на которой я лежу впродолженіи четверти часа, обезсиленный, мертвый... За то результаты блестящіе. Я даю тридцать четвертый вечеръ, и ужъ отправилъ въ Англію болѣе 10 тысячъ фунт. ст. золотомъ. Развѣ это не великолѣпно?"
"Вашингтонъ. Февраль 1868 г. Я обѣдалъ съ генераломъ Стэнтономъ, близкимъ другомъ знаменитаго президента Линкольна, и онъ разсказалъ мнѣ чрезвычайно любопытный анекдотъ. Наканунѣ того вечера, когда Линкольнъ былъ убитъ, онъ предсѣдательствовалъ въ министерскомъ совѣтѣ. Стэнтонъ, командовавшій сѣверными войсками, опоздалъ. Увидя его входящимъ, президентъ прервалъ свой разговоръ. "Теперь, сказалъ онъ, займемся, господа, государственными дѣлами". Генералъ, къ своему величайшему удивленію, замѣтилъ тогда, что Линкольнъ, сидѣвшій въ своихъ предсѣдательскихъ креслахъ, имѣлъ какой-то особенный, несвойственный ему, важный, сосредоточенный, исполненный строгаго достоинства видъ. Онъ не шевелился, не покачивался всѣмъ тѣломъ, не прерывалъ никого -- какъ это было его обыкновеніемъ; онъ оставался спокоенъ, сосредоточенъ и грустенъ. При выходѣ изъ залы, Стэнтонъ сообщилъ свое замѣчаніе генералъ -- Атторнею, прибавивъ: "Какая необыкновенная перемѣна въ г. Линкольнѣ!" -- "Мы всѣ это замѣтили, какъ и вы, отвѣчалъ Атторней, между тѣмъ какъ мы васъ ожидали, онъ сказалъ намъ, опустивъ голову: "Въ самомъ скоромъ времени, господа, произойдетъ событіе -- весьма необычайное". "Событіе, счастливое, безъ сомнѣнія"? сказалъ одинъ изъ насъ. Президентъ отвѣчалъ очень серьезнымъ тономъ: "Не знаю... не знаю... но вы вскорѣ увидите..." И когда мы всѣ стали его спрашивать, не получилъ ли онъ какихъ извѣстій, онъ сказалъ: "Нѣтъ; но я видѣлъ сонъ... и вотъ уже третій разъ какъ я его видѣлъ.. Въ первый разъ это было въ ночь, предшествовавшую Болль-Ромской битвѣ; во второй -- наканунѣ Бальтиморской битвы"... Онъ снова опустилъ голову на грудь и задумался.-- "Не можете ли вы сказать намъ, произнесъ кто-то, какого свойства былъ этотъ сонъ?" -- "Да, отвѣчалъ президентъ: я находился на большой рѣкѣ, широкой и быстрой. Я плылъ на лодкѣ и потокъ уносилъ меня... уносилъ... Но это не политика, господа; займемся теперь государственными дѣлами", прибавилъ онъ, увидѣвъ, что вы вошли... "Это было бы любопытно, сказалъ генералъ Стэнтонъ Атторнею, если бы дѣйствительно произошло какое нибудь важное событіе". Въ ту же ночь президентъ Линкольнъ былъ убитъ"!..
"Буффало. Мартъ 1868. Въ двадцать пять лѣтъ Буффало сдѣлался значительнымъ и многолюднымъ городомъ. Здѣсь живетъ множество эмигрантовъ ирландскихъ и нѣмецкихъ. Очень любопытно, что по мѣрѣ приближенія къ границамъ Канады, красота женщинъ все уменьшается. Здѣсь женскій типъ представляетъ какое-то неловкое соединеніе -- нѣмецкаго, ирландскаго, южно-американскаго и канадскаго, еще не слившееся въ одно гармоническое цѣлое. Не было и дюжины хорошенькихъ женщинъ въ огромной толпѣ, наполнявшей вчера вечеромъ залу".
Въ субботу 18 апрѣля нью-іорская пресса дала въ честь Диккенса публичный банкетъ, происходившій въ знаменитомъ нью-іоркскомъ ресторанѣ Дельмонкка. Приглашенныхъ было болѣе двухъ сотъ. "Около пяти часовъ, говоритъ "New-York Herold", начали собираться. Въ пять съ половиною получено было извѣстіе, что съ великимъ писателемъ случился новый и сильный припадокъ въ ногѣ. Но вскорѣ потомъ г. Диккенсъ появился, опираясь на руку г. Грелея. Присутствующіе выстроились по обѣимъ сторонамъ, и молчаливо раскланялись съ нимъ; г. Диккенсъ очень хромалъ. Нога его сильно распухла. Онъ тяжело опирался на руку своего друга и, казалось, очень страдалъ".
Однакожъ онъ всталъ, и несмотря на боль, произнесъ рѣчь съ своимъ обычнымъ хладнокровіемъ. Онъ отдалъ справедливость прогрессу, который нашелъ въ Соединенныхъ Штатахъ, послѣ своего двадцатипяти-лѣтняго отсутствія. Возникли большіе города; прежняя грубость уступила мѣсто болѣе мягкимъ, культурнымъ формамъ, въ общественной жизни; наконецъ пресса держала себя съ большимъ достоинствомъ, избѣгая скандаловъ. Онъ обѣщалъ своимъ слушателямъ, что во всѣхъ новыхъ изданіяхъ "Американскихъ замѣтокъ" и "Мартина Чоддльзвитта" онъ укажетъ на эти счастливыя измѣненія къ лучшему. А покамѣстъ, онъ благодарилъ своихъ хозяевъ за деликатность, любезность, радушіе, выказанныя ими по отношенію къ нему. Онъ сказалъ что навсегда сохранитъ благодарное воспоминаніе о внимательныхъ, интеллигентныхъ и полныхъ энтузіазма слушателяхъ, которыхъ онъ встрѣчалъ во всѣхъ городахъ Соединенныхъ Штатовъ.
Это послѣднее усиліе окончательно утомило его. Онъ долженъ былъ оставить залъ до окончанія банкета. Въ слѣдующій понедѣльникъ онъ далъ послѣдній литературный вечеръ, и черезъ два дня отплылъ на пароходѣ Россія, прибывшемъ въ Англію въ первыхъ числахъ мая 1868 г.
Морской воздухъ и невольное бездѣйствіе, послѣ столь сильной усталости принесли Диккенсу большую пользу. 25 мая онъ могъ писать своимъ американскимъ друзьямъ: "Мой докторъ былъ такъ озадаченъ, увидѣвъ меня въ прошлую субботу загорѣлымъ, энергичнымъ и бодрымъ, что воскликнулъ: "Боже милостивый! да онъ помолодѣлъ на семь лѣтъ!" Но не успѣлъ неутомимый художникъ ступить на родную землю, какъ тотчасъ же вошелъ въ переговоры съ своимъ старымъ импрессаріо Чеппельсомъ, желая предпринять рядъ новыхъ чтеній въ англійскихъ городахъ. Чтеній этихъ предполагалось дать сто, и Диккенсъ долженъ былъ получить за нихъ восемь тысячъ фунтовъ стерлинговъ. Въ Америкѣ онъ выручилъ чистой прибыли, за покрытіемъ всѣхъ издержекъ, двадцать тысячъ ф. стерл. Понятно, что въ виду такихъ цифръ трудно было противиться искушенію. Справедливо или нѣтъ, но Диккенсу казалось, что творческая способность его послѣ Копперфильда стала ослабѣвать, и онъ считалъ своимъ долгомъ эксплуатировать свои актерскія способности, для того, чтобы оставить дѣтямъ своимъ сколь возможно большее состояніе, нажитое исключительно умственнымъ трудомъ. Но мы полагаемъ, что у него были на это еще причины другого свойства. Намъ кажется, что этого глубокаго художника мучило желаніе еще болѣе популяризовать созданныя имъ типы, запечатлѣть ихъ въ умѣ многихъ тысячъ зрителей жестами, выраженіемъ лица, и словомъ; намъ кажется, что онъ самъ наслаждался, вызывая эти образы, силой своей удивительной мимики, вызывая въ потрясенной толпѣ то взрывы хохота, то рыданія. Наконецъ возбужденіе, забвеніе будничныхъ мелочей и дрязгъ было необходимо Диккенсу. Онъ не заботился о своемъ здоровьѣ; онъ не вѣрилъ, не хотѣлъ вѣрить въ опасность своего положенія. Его твердая, несокрушимая воля пренебрегала многочисленными предостереженіями; что касается докторовъ, онъ заставлялъ ихъ говорить какъ ему хотѣлось. Но вся эта энергія, вся эта душевная сила не могла сломить недуга. Утомленіе, испытанное имъ во время американскаго путешествія, оставило свои страшные слѣды. Во всей его внѣшности сказывалась видимая удрученность, и ясные блестящіе глаза его часто омрачались. Однажды, когда онъ ѣхалъ обѣдать къ одному пріятелю, онъ замѣтилъ, что можетъ читать только половину буквъ на вывѣскахъ, находившихся по правую сторону отъ него. Онъ приписалъ это явленіе лекарству, принятому имъ наканунѣ; но это начиналъ свою работу параличъ!
Въ концѣ этого года ему пришлось испытать новыя огорченія. Въ сентябрѣ младшій сынъ его уѣхалъ вслѣдъ за братомъ своимъ въ Австралію. "Эти разставанія тяжелы, очень тяжелы... но это нашъ общій жребій. Вся жизнь наша проходитъ въ томъ, что мы разстаемся съ людьми, которыхъ наиболѣе любимъ. Прощай, бѣдный мальчикъ. Благослови тебя Богъ!" Въ октябрѣ, послѣдній изъ его братьевъ, Фредерикъ, умеръ въ Дарлингтонѣ. "Одинъ изъ его друзей ухаживалъ за нимъ до его послѣдняго вздоха, съ глубокой нѣжностью. Эта была разбитая жизнь. Онъ шелъ безъ цѣли, толкаемый судьбой... Бѣдный Фредъ... Онъ знаетъ теперь, куда ведетъ насъ эта невидимая сила"...
Между тѣмъ чтенія продолжались. Онъ прибавилъ къ своему репертуару страшную сцену убійства въ "Олливерѣ Твистѣ". Аудиторія трепетала отъ ужаса, слушая его. Въ ноябрѣ онъ былъ въ Эдинбургѣ и писалъ оттуда: "Это лучшее убійство, какое когда-либо играли на сценѣ. Въ послѣдній понедѣльникъ въ залѣ была настоящая эпидемія обмороковъ. Болѣе двадцати дамъ вынесли изъ залы въ безчувственномъ состояніи... Это становилось почти смѣшно..."
Нѣсколько дней спустя, онъ писалъ изъ Bath'а слѣдующія странныя строки: "Призракъ Лендора ходитъ со мной по безмолвнымъ улицамъ. Городъ этотъ похожъ на обширное кладбище, откуда мертвымъ удалось встать. Они построили улицы и дома изъ камней своихъ могилъ. Они блуждаютъ по улицамъ, стараясь казаться живыми, но это имъ не удается".