Онъ обернулся къ прервавшимъ его депутатамъ, глаза его горѣли, онъ протянулъ руку и его могучій голосъ покрылъ всѣ крики:

-- Я не краснѣю за то, что сдѣлалъ десять лѣтъ тому назадъ... Вы полагаете, что я увеличилъ тяжесть бѣдствія, а я клянусь, уменьшилъ его позоръ!..

Вся лѣвая поднялась, бѣшено апплодируя; правая молчала. Инцидентъ, казалось, окончился. Косталла глотнулъ грогу, который всегда пилъ вмѣсто воды съ сахаромъ, во время своихъ рѣчей, и отиралъ себѣ лобъ, когда одинъ изъ соціалистскихъ депутатовъ, пользуясь затишьемъ, колко произнесъ;

-- Вы говорите намъ о храмѣ... Не вы ли изгоните изъ него торговцевъ?

Тутъ началось не замѣшателство, не сумятица, не шумъ, а нѣчто невыразимое, недоступное описанію: взрывъ криковъ, бѣшенства и дикой радости, сопровождаемой поднятыми кулаками и размахиваніемъ рукъ; словно вихрь безумія пронесся по залѣ, которое какъ бы превратилось въ домъ сумашедшихъ. Растерявшійся предсѣдатель отчаянно звонилъ въ колокольчикъ, но безъ всякаго результата.

Раздраженный бранными словами, долетавшими до него со всѣхъ сторонъ: "измѣнникъ, орлеанистъ, негодяй, буржуазный Мирабо", Косталла, сталъ терять власть надъ собою. Теперь не было время для перваго опыта говорить по всѣмъ правиламъ академическаго искусства. Палата обрушилась на него съ большей ненавистью и яростью, чѣмъ бельвильцы на знаменитомъ собраніи, когда его чуть не убили... Хорошо! но тогда къ чорту приличія, слащавый приторный парламентскій языкъ и пусть вывозитъ глотка, пусть увидятъ есть-ли у него зубы, чтобы кусать тѣхъ, которые на него лаютъ! Всѣ старые инстинкты клубнаго, уличнаго оратора пробудились въ немъ; возвышенное, свѣтлое вдохновеніе, подсказавшее ему только что произнесенную рѣчь, покинуло его, онъ снова сдѣлался неблаговоспитаннымъ южаниномъ, дерзкимъ на языкъ, болтливымъ горланомъ, какимъ онъ былъ, когда начиналъ свою карьеру въ Парнасѣ, ораторомъ кофеенъ и студенческихъ сходокъ. Все то прошлое, отъ котораго онъ хотѣлъ отдѣлаться во чтобы то ни стало, чувствуя какъ оно мѣшало ему достичь власти президента, чего въ тайнѣ жаждало его честолюбіе,-- снова овладѣло имъ, подсказывая ему самыя рѣзкія выраженія. Хриплымъ голосомъ, съ безумными жестами, ударяя себѣ кулаками въ грудь и раскачиваясь во всѣ стороны, онъ выливалъ на своихъ противниковъ безконечные потоки грубой, площадной брани. Это продолжалось двѣ или три минуты, а потомъ, усталый и запыхавшійся, съ пересохшимъ горломъ, изъ котораго вмѣсто словъ вырывалась какая-то глухая икота, съ развязавшимся галстухомъ, въ промокшей отъ пота рубашкѣ, съ краснымъ лоснящимся лицомъ выбившагося изъ силъ ярмарочнаго акробата, онъ осушилъ залпомъ остатокъ грога въ стаканѣ, сошолъ съ трибуны и поспѣшно оставилъ залу.

Многіе изъ его друзей немедленно бросились за нимъ, они окружили его, пожимая ему руки, увѣряя что онъ никогда не высказывалъ столько могучаго краснорѣчія, никогда такъ жестоко не хлесталъ свору бѣшеныхъ, враждебныхъ прогрессу собакъ. Они пробовали вернуть его въ-залу подъ предлогомъ, что онъ. не долженъ бѣжать съ поля побѣдоносной битвы. Но онъ, взволнованный, дрожа всѣмъ тѣломъ отвѣчалъ:

-- Оставьте меня, оставьте, меня... Я хочу быть одинъ... хочу поскорѣе уйти отсюда...

И, вырвавшись изъ ихъ объятій, онъ надѣлъ пальто и вышелъ изъ бурбонскаго дворца. Перейдя дворъ, онъ большими шагами направился къ мосту Согласія, ничего не видя предъ собою и толкая прохожихъ, словно пьяный; перейдя мостъ, онъ повернулъ на право къ Тюльери и наткнувшись на открытую калитку, поднялся по каменной лѣстницѣ, соединяющей береговую террассу съ площадью Согласія. На террассѣ никого не было. Эта длинная, пустая и обнаженная аллея привлекла его потому, что онъ хотѣлъ спастись отъ толпы, отъ взглядовъ, отъ любопытства друзей и враговъ. Онъ чувствовалъ, что ему необходимы тишина и спокойствіе; онъ находилъ особую прелесть въ уединеніи, которое одно могло привести въ порядокъ его разстроенные нервы.

Онъ снялъ шляпу. Прохладный вѣтерокъ освѣжилъ его пылающую голову; онъ сталъ смотрѣть на открывавшуюся передъ нимъ, панораму: налѣво выдавались уголъ павильона Флоры, острый шпицъ св. часовни, высокій куполъ института, тяжелыя очертанія котораго смягчались легкимъ туманомъ, и развалины контрольной палаты; прямо напротивъ тянулись низенькій дворецъ Почетнаго Легіона съ окружающими садами, палата депутатовъ, на право выступала стеклянная крыша Дворца Промышленности, какъ спина чудовищной черепахи, выкинутой Сеной въ допотопныя времена. Косталла такъ усталъ отъ громадной траты нервныхъ силъ, что съ удовольствіемъ предавался тупому безсознательному созерцанію этого зрѣлища.