По рѣкѣ безпрерывно сновали суда, оставляя по себѣ серебристый слѣдъ. Здоровый буксиръ тяжело тащилъ длинную вереницу барокъ, пыхтя и выкидывая клубы черноватаго дыма. По обѣимъ сторонамъ этого рѣчного ломовика легко скользили и извивались маленькіе пароходики. Вдоль береговъ медленно плыли лодки съ каменнымъ углемъ, опустившись въ воду по самые края отъ тяжелаго груза. Большія суда, нагруженныя мѣшками съ известью, исчезали подъ слоемъ бѣлой пыли и все около нихъ было также бѣло, какъ будто-бы на этомъ мѣстѣ выпалъ снѣгъ. У его ногъ, по набережной катились кареты и конки; все это безпорядочно мелькало въ его глазахъ, и онъ не сознавалъ, что видѣлъ передъ собою прелестный уголокъ парижской панорамы.
Онъ принялся ходить взадъ и впередъ по алллеѣ. Надъ его головой, на фонѣ сѣраго, пасмурнаго неба, рисовались вѣтви обнаженныхъ тополей. Бездѣльно шагая, онъ случайно подошелъ къ периламъ, огораживающимъ террассу со стороны Сены; проходившій по набережной мастеровой замѣтилъ, его и сказалъ своимъ товарищамъ: "гляди Косталла!" Онъ поспѣшно отошелъ, недовольный тѣмъ, что его узнали; но звукъ густого голоса -- вывелъ его изъ оцѣпенія, и воспоминаніе, о случившемся еще сильнѣе и больнѣе овладѣло его умомъ. Онъ мысленно возстановилъ всѣ подробности засѣданія; онъ упрекалъ себя за то, что погубилъ въ нѣсколько минутъ плоды двухлѣтнихъ усилій, всѣ успѣхи самообузданія, терпѣнія и умѣренности, которымъ онъ подчинилъ не только свой пылкій темпераментъ, но и всю свою партію. Теперь онъ ясно видѣлъ, что ему разставили ловушку и что онъ позорно далъ себя поймать. Что подумаетъ Франція, что подумаетъ Европа о человѣкѣ, который, стремясь управлять цѣлою страною, не умѣлъ владѣть собою и сдерживать своихъ, слишкомъ пылкихъ, инстинктовъ. Но какъ вѣроломно толкали его въ этотъ капканъ! Какъ ловко заклятые враги -- правая и крайняя лѣвая напали на него, осыпая его ядовитыми стрѣлами, уколы которыхъ вывели его наконецъ изъ себя... Всю бѣду надѣлала проклятая статья, изъ которой враги его черпали обидные намеки и ѣдкія оскорбленія, сыпавшіяся на него со всѣхъ сторонъ.
Бурныя чувства, снова обуявшія его, придали его походкѣ какую-то нервность. Его руки быстро сжимались и разжимались, губы шевелились, слышались отрывки фразъ и глухія восклицанія. Онъ снова подошелъ къ периламъ и оперся на нихъ, сжавъ кулаки и подавшись впередъ всѣмъ корпусомъ, какъ онъ обыкновенно дѣлалъ на трибунѣ, начиная рѣчь. Прохожіе останавливались и съ удивленіемъ смотрѣли на него. Замѣтивъ поднятые съ любопытствомъ головы и боясь, чтобы его опять не узнали, онъ снова отскочилъ назадъ. Статья "Отщепенца" все болѣе и болѣе овладѣвала его мыслями.-- "Виндексъ, повторялъ онъ про себя, кто этотъ Виндексъ и что я ему сдѣлалъ? Почему этотъ негодяй, котораго я даже не знаю, до такой степени меня ненавидитъ?.." Въ эту минуту онъ проходилъ мимо бронзовой группы Бари, представляющей льва, который лапой давитъ змѣю. Онъ вдругъ остановился, взглянулъ и съ горькой улыбкой подумалъ:-- "ты можешь рычать и раздавить змѣю своей лапой, но она тебя ужалила, въ твои жилы проникъ ядъ и ты, левъ, умрешь отъ жала подлой гадины..."
Тогда окружавшее его удиненіе и наступившіе сумерки возбудили въ немъ отвращеніе ко всѣмъ суетнымъ стремленіямъ его жизни: парламентскимъ интригамъ, избирательной борьбѣ, политикѣ и честолюбію. Онъ почувствовалъ неудержимую потребность въ нѣжномъ женскомъ сочувствіи, въ искреннемъ пожатіи женской руки. Онъ сошолъ съ террасы, перешолъ черезъ мостъ Сольферино и направился по набережной къ институту.
II.
Эгерія и Менторъ.
Въ Вернолевской улицѣ стоитъ домъ съ высокими окнами, какія бываютъ у большей части старинныхъ парижскихъ домовъ, построенныхъ еще въ то время, когда архитекторы не убавляли въ квартирахъ воздуха и свѣта, чтобы нагромоздить побольше этажей. Тяжелыя ворота, которыя, запираясь съ глухимъ грохотомъ, похожимъ на отдаленную пушечную пальбу,-- ведутъ на широкую каменную лѣстницу. Въ первомъ этажѣ -- двѣ квартиры съ низенькими потолками; лѣвая изъ нихъ -- изъ пяти комнатъ, была просто меблирована и только отличалась тщательной чистотой.
При входѣ въ залу, глаза каждаго привлекалъ къ себѣ большой портретъ Мишеля Косталлы въ его любимой позѣ на трибунѣ. Двѣ длинныя пальмовыя вѣтки перекрещивались надъ рамой. Это доказывало, что были люди, которые, не дожидаясь приговора исторіи и потомства, увѣнчивали славой великаго оратора. Рисунки, акварели, простыя гравюры, вырѣзанныя изъ иллюстрированныхъ журналовъ и изображавшія самые знаменитые эпизоды его жизни, были развѣшаны по стѣнамъ.
Еслибы посторонній человѣкъ, вошедшій въ это святилище, спросилъ, чья благоговѣйная рука, мужчины или женщины, составила эту коллекцію, то достаточно было-бы указать ему на фотографическую карточку молодого и худенькаго Косталлы, съ маргариткой въ петлицѣ, которая въ бархатной рамкѣ стояла на маленькомъ столикѣ, а передъ нею букетъ фіалокъ, перемѣняемый ежедневно,-- чтобы посѣтитель тотчасъ догадался, что только женщина могла придумать такую полную, трогательную форму для выраженія своего неизмѣннаго обожанія.
Уже нѣсколько лѣтъ квартира нанималась на имя г-жи Готье. Это была женщина лѣтъ около тридцати шести, жившая очень уединенно, Старая молчаливая служанка, очень преданная и ворчавшая на всѣ разспросы объ ея барынѣ, исполняла обязанности кухарки и горничной. Привратникъ зналъ, что его жилица любила цвѣты и птицъ, что она не ходила въ церковь, почти всегда сидѣла дома, читая газеты, и мало принимала гостей. Въ хорошую погоду, когда солнечные лучи проникали въ узкую улицу, жильцы противоположныхъ домовъ видѣли, какъ отворялись окна перваго этажа и въ нихъ показывалась худощавая женщина, съ тонкимъ профилемъ; она кормила хлѣбомъ своихъ чижиковъ, поливала цвѣты и потомъ долго сидѣла у окна съ книгой, или шитьемъ на колѣняхъ, погруженная въ мечты.