Тереза Готье была единственная дочь офицера, убитаго въ Италіи. Оставшись круглой сиротой, она обрекла себя на трудную и неблагодарную профессію учительницы; но въ 1867 году умерла ея двоюродная сестра и оставила ей маленькое состояніе. Этотъ случай измѣнилъ ея планы на будущее. Избавившись отъ необходимости зарабатывать насущный хлѣбъ, она поселилась подлѣ Люксембурга, въ домѣ, гдѣ этажемъ выше жила тетка Косталлы, которую послѣдній навѣщалъ каждую недѣлю. Это было въ то время, когда молва о немъ стала распространяться по всему латинскому кварталу. По четвергамъ, когда онъ, по обыкновенію, съ нѣсколькими друзьями обѣдалъ у своей тетки, Тереза издали слѣдила за нимъ. Романическая и сантиментальная, она но замедляла влюбиться въ молодого адвоката. Лѣтомъ, по вечерамъ, открывались у ея сосѣдки окна столовой и до Терезы, долетали громкія тирады, произносимыя звонкимъ голосомъ Косталлы, какъ-бы съ трибуны. Блѣдная, трепещущая, потрясенная этимъ опьяняющимъ краснорѣчіемъ, молодая дѣвушка, притаившись на своемъ балконѣ, жадно ловила его слова, подобно тому, какъ цвѣтокъ жадно-пьетъ дойсдевыя капли. Однажды она узнала, что онъ будетъ защищать на судѣ журналиста-республиканца и съ большимъ трудомъ достала себѣ билетъ на судебное засѣданіе. Передъ нею произнесъ онъ свою знаменитую обвинительную рѣчь противъ втораго декабря, отъ которой расшаталось во всѣхъ своихъ основахъ зданіе имперіи. Въ этотъ день она почувствовала, что принадлежитъ Мишелю и безповоротно, всецѣло отдалась ему, какъ только онъ, случайно встрѣтившись съ нею на лѣстницѣ, повелъ аттаку съ дерзкимъ нахальствомъ Донъ-Жуана латинскаго квартала.

Три года прожила она счастливо, полная вѣры въ славную судьбу своего великаго Мишеля, восхищаясь имъ, можетъ быть, больше чѣмъ любя его и проникаясь его идеями, не съ тайнымъ намѣреніемъ больше ему понравиться, а потому, что въ ея глазахъ онъ сосредоточивалъ всю премудрость. Такимъ образомъ она стала свободномыслящей республиканкой, несмотря на то, что ея первоначальное воспитаніе отличалось совершенно другимъ направленіемъ. Она приняла новыя убѣжденія безъ провѣрки, безъ предварительнаго обсужденія, не потому, что они казались ей всего ближе къ абсолютной истинѣ, но просто потому, что тотъ, кого она любила, признавалъ ихъ выше другихъ. Въ первое время, не смотря на то, что Тереза, по примѣру своего друга, возставала противъ многихъ общественныхъ порядковъ, которые ее въ дѣтствѣ пріучили уважать, она пламенно желала, чтобы онъ женился на ней; но она не осмѣливалась высказать этого желанія. Ее удерживало чувство деликатности, которое, безъ сомнѣнія, строго осудятъ женщины съ рутинными правилами, сердце которыхъ никогда не билось сильнѣе, чѣмъ предписываетъ приличіе; но его пойметъ и, можетъ быть, оцѣнитъ та, кто истинно любила. Предоставляя Косталлѣ самому догадаться, что она ожидала такой награды за принесенную ему жертву, она дала себѣ слово ждать, чтобы Мишель самъ сдѣлалъ первый шагъ, а когда увидѣла, что онъ нисколько объ этомъ не думаетъ, то, вмѣсто того, чтобы обвинять Косталлу въ легкомысліи или эгоизмѣ, она стала увѣрять себя, что гражданскій бракъ болѣе соотвѣтствуетъ ихъ убѣжденіямъ, что супружество было-бы для него неудобствомъ, стѣсненіемъ и что она не имѣла права портить его жизни, такъ какъ онъ не созданъ для домашняго очага, а всецѣло принадлежитъ республикѣ, Франціи.

Помирившись съ мыслью, что она никогда не выйдетъ замужъ за Косталлу, она, по крайней мѣрѣ, надѣялась найти въ его вѣрности награду за все, чѣмъ ему пожертвовала. Но злая, насмѣшливая судьба отдала эту пламенную натуру во власть человѣка, менѣе всего способнаго понять поэзію и прелесть постоянной любви, обладающей даромъ вѣчной юности. Въ сущности его горячій темпераментъ, распущенность, усвоенная въ безпорядочно проведенной молодости, склонность къ циническимъ выходкамъ Раблэ и Лафонтена, а также къ тѣмъ произведеніямъ литературы и искусства, которыя носятъ отпечатокъ сладострастія -- должны были бы объяснить Терезѣ, что онъ принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, отъ которыхъ нельзя требовать вѣрности, не столько изъ ихъ физическихъ инстинктовъ, сколько отъ ихъ увѣренности, что вѣрность -- нелѣпое чудовищное явленіе, нарушающее естественный законъ, въ силу котораго человѣческія существа сталкиваются, соединяются и расходятся, чтобы съ новыми существами предаваться удовольствіямъ.

Однажды она узнала, что онъ ее обманываетъ, что онъ измѣняетъ ей съ самого перваго времени. И для кого?-- для служанокъ, для трактирныхъ пѣвицъ и кокотокъ низшаго разряда, такъ что къ оскорбленію быть обманутой присоединялось еще униженіе быть побѣжденной такими недостойными соперницами. У нея хватило силъ избавить его отъ напрасныхъ слезъ и оскорбительныхъ упрековъ; она даже не перестала любить его, принадлежа къ числу тѣхъ женщинъ, которыя, полюбивъ, остаются вѣчно вѣрными; она только захворала и была при смерти. Во время ея болѣзни совершились важныя событія во Франціи. Имперія была низвергнута и нѣмецкая армія осадила Парижъ. Мишель достигшій власти, благодаря революціи 4-го сентября, организовалъ сопротивленіе въ провинціяхъ. Какая женщина но гордилась-бы тѣмъ, что была любима человѣкомъ, который далъ смѣлый отпоръ врагу-побѣдителю, заставлялъ его сомнѣваться въ побѣдѣ и уже знаменитый до начала этой борьбы, сталъ теперь героемъ? Вспомните это трагическое время: октябрь, ноябрь, декабрь 1870 г. и январь 1871 г., когда каждый день былъ отмѣченъ какой-нибудь катастрофой: взятіемъ городовъ, капитуляціями, проигранными сраженіями, когда вторженіе враговъ, какъ грозный потокъ, наводняло, потопляло, уносило все. Отдѣленный отъ остальной Франціи и всего міра, какъ островокъ, со всѣхъ сторонъ окруженный водою,-- Парижъ не зналъ даже, что совершается за осадной линіей, унизанной пушками. Но иногда сквозь проклятую сѣть, опутывавшую его со всѣхъ сторонъ, пробивался вѣстникъ съ новостями. Онъ разсказывалъ, что кто-то не отчаявался, что оставался еще одинъ голосъ, который поддерживалъ послѣднія силы истощенной Франціи и не давалъ ей умереть. Тогда на мрачномъ небѣ загоралась свѣтлая заря и вѣрилось, что еще не все погибло, что настанетъ наконецъ минута освобожденія.

Если Тереза и сохранила какую-нибудь злобу къ измѣннику, то это чувство мало-по-малу стушевалось, возраставшимъ ежедневно энтузіазмомъ къ Косталлѣ. Если она еще страдала, то ея собственное страданіе казалось ей недостойнымъ вниманія въ то время, когда вся Франція была въ траурѣ. Какъ только открылись ворота Парижа, она отправилась въ Бордо. Мишель съ трудомъ узналъ изнуренную, исхудалую, на десять лѣтъ постарѣвшую женщину.

-- Какъ, это ты, бѣдная моя Тереза! воскликнулъ онъ.

-- Да, мой другъ, отвѣчала она, печально улыбаясь: я стала такою благодаря тебѣ.

Она ни на что ни жаловалась, ни въ чемъ не упрекала его. Онъ думалъ, что, простивъ его, она готова вести прежнюю жизнь; но она объявила, что впредь онъ долженъ видѣть въ ней только друга, самаго преданнаго, самаго нѣжнаго, но друга и ничего больше. Онъ улыбался, зная сколько женщинъ предавались мечтѣ быть сестрой для любимаго человѣка, и какъ всегда страсть разрушала ихъ планы. Но Тереза упорно стояла на своемъ и Мишель никакъ не могъ понять того чувства, которое руководило ею. Онъ думалъ сначала, что она просто дуется на него, но проходили мѣсяцы, проходили года, а она не сдавалась, хотя по прежнему любила его. Пришлось наконецъ признать, что Тереза поступила такъ изъ высокаго чувства нравственнаго достоинства, и онъ сталъ ее еще больше уважать. Онъ теперь понялъ настоящую цѣну этой благородной женщины, которая ему предлагала дружбу безъ всякихъ условій, отказывая ему однако въ правѣ требовать большаго. Эти оригинальныя отношенія доставляли ему болѣе возвышенное наслажденіе, чѣмъ чувственныя удовольствія, къ которымъ онъ такъ привыкъ. Его друзья знали, что онъ презрительно обходится со всѣми женщинами, считая ихъ за существа низшія, обреченныя на вѣчное подчиненіе прихотямъ мужчины и съ удивленіемъ замѣчали, что въ его обращеніи съ Терезой не было и слѣда этого презрѣнія. Тысячи мелочей, какъ напримѣръ, его манера подойти къ Терезѣ и взяты ее за руку, мягкій тонъ его голоса, когда онъ говорилъ съ нею, доказывали какую почтительную и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣжную любовь питалъ бывшій Донъ-Жуанъ латинскаго квартала къ своему другу.

Дѣйствительно Тереза, продолжая, неизмѣнно его любить, сдѣлалась его "лучшимъ другомъ", его совѣтчицей, его Эгеріей. Онъ совѣтывался съ нею во всемъ, излагалъ ей планы своихъ рѣчей и обсуждалъ съ нею всѣ частныя измѣненія своей политики, то смѣлой, то осмотрительной, смотря по потребностямъ минуты. Тереза во многихъ отношеніяхъ раздѣляла крайніе взгляды Косталлы, но она пользовалась своимъ вліяніемъ на него лишь съ цѣлью склонить его въ пользу умѣренности, которая, по ея мнѣнію, могла лучше всего обезпечить побѣду его идеямъ. Она посвятила себя всецѣло славѣ любимаго человѣка, какъ другія посвящаютъ себя Богу и по этому маленькая квартира въ Вернёльской улицѣ, такъ походила на часовню, воздвигнутую въ честь одного святого.

Въ то самое время, когда въ палатѣ произошло бурное засѣданіе и Косталла, послѣ своей пламенной рѣчи, безсознательно бродилъ по аллеѣ Тюльерійскаго сада, двѣ особы бесѣдовали въ этой, полной имъ, комнатѣ. Одна изъ нихъ была сама Тереза: пепельно бѣлокурые, мягкіе на видъ и на ощупь, но уже сѣдѣющіе, волосы, цѣломудренно окаймляли ея молодое лицо, освященное голубыми глазами, прозрачными, какъ аквамаринъ и дышавшими меланхолической покорностью судьбѣ. Ея блѣдный цвѣтъ лица получалъ, при малѣйшемъ волненіи, нѣжный дѣвственно-розовый оттѣнокъ; руки, уши, ротъ, зубы -- были безукоризненно аристократическіе. Простое коричневое, шерстяное платье обрисовывало ея тонкій бюстъ и гибкую талію, какъ у молоденькой дѣвушки, вся ея фигура обнаруживала впечатлительное существо, въ которомъ сила воли господствовала надъ нервами. Говорила она протяжно, тихо, какъ-бы обдумывая каждое слово.