Около двухъ часовъ явился Морганъ, окруженный двумя десятками друзей; за нимъ слѣдовали какіе-то субъекты, на видъ очень скромные и равнодушные, но пытливо смотрѣвшіе по сторонамъ и повидимому принадлежавшіе къ тайной полиціи. Монмартрскій депутатъ, какъ всегда, былъ въ длинномъ черномъ сюртукѣ и въ перчаткахъ; на этотъ разъ на немъ была демократическая, мягкая поярковая шляпа вмѣсто цилиндра, который онъ обыкновенно носилъ. Онъ направился мимо перваго ряда креселъ къ деревянной лѣсенкѣ, которая была приготовлена для прямого сообщенія залы со сценою. Дойдя до нея, онъ остановился снялъ шляпу, сталъ спокойно смотрѣть по сторонамъ, какъ обыкновенный зритель въ театрѣ. Онъ медленно поглаживалъ свою бороду, обмѣниваясь съ товарищами пустыми замѣчаніями объ устройствѣ и приблизительной вмѣстимости залы. Потомъ, повернувшись, онъ сталъ искать глазами ложу, въ которой долженъ былъ находиться его братъ и, найдя ее, сдѣлалъ пальцами незамѣтный знакъ привѣтствія; послѣ чего съ совершенно равнодушнымъ видомъ онъ продолжалъ разговаривать съ сосѣдями, прислонясь спиной къ сценѣ и неудостоивъ ни однимъ взглядомъ редактора "Отщепенца" и его сотрудниковъ, которые наблюдали за нимъ съ ненавистью и любопытствомъ.
-- Ей-Богу! сказалъ Фаржассъ, онъ все-таки человѣкъ недюженный. Знаешь, у него такой спокойный видъ, какъ будто...
-- Какъ будто что? живо прервалъ его Мишель, пристально смотря въ глаза своему другу.
-- Какъ будто-бы не его обвиняли, а другого.
-- Ахъ! замолчи, сказалъ Косталла; мнѣ страшно видѣть, что, ты также его подозрѣваешь!
Онъ произнесъ эти слова печальнымъ разочарованнымъ тономъ, который противорѣчилъ искусственной веселости, съ какою онъ разговаривалъ за минуту передъ тѣмъ, и ясно обнаруживалъ мучившую его смертельную тоску.
Въ эту минуту пробило два часа. Генералъ Гюгъ торжественно далъ приказаніе открыть двери театра. Сперва послышался глухой шумъ, приближавшійся, казалось, издалека -- шумъ подобный тому, какой производятъ осенніе морскіе валы, одинъ за другимъ выбрасывающіе камни на берегъ. Это народъ бросился въ сѣни театра и поднятый имъ шумъ вызывалъ представленіе о слѣпой непреодолимой силѣ, неожиданно приведенной въ дѣйствіе. По мѣрѣ того, какъ народный потокъ приближался, разливаясь по корридорамъ, смутный гулъ сталъ замѣняться болѣе опредѣленными звуками: крикомъ, возгласами и пронзительными воплями женщинъ, сдавленныхъ толпою... Наконецъ этотъ потокъ ворвался въ заду разомъ, со всѣхъ сторонъ и словно громадная волна поглотилъ ее: въ одну секунду всѣ мѣста были заняты отъ партера до райка. Сначала была страшная сумятица пока тысячи людей суетились, размѣщаясь но мѣстамъ и образуя сплошную мозаику. При этомъ раздавались крики, восклицанья, шутки, перебранки, гиканье. Поднятая ногами пыль, носилась въ воздухѣ, образуя какъ будто-бы сѣроватый занавѣсъ. Наполненный тѣмъ, для чего онъ предназначенъ -- свѣтомъ, шумомъ и толпою,-- театръ потерялъ свой мрачный пустынный видъ. Полный жизни съ верха до низа, онъ напоминалъ теперь гигантскій движущійся муравейникъ, тысячеголовую гидру. Дѣйствительно чувствовалось, что всѣ собравшіяся тутъ человѣческія души, составляли одну гигантскую, невѣдомую, общую таинственную душу народной толпы.
Морганъ, по прежнему спокойно обводившій глазами всю залу, ощутилъ въ эту минуту въ первый разъ въ жизни смутное понятіе о грозной силѣ, съ которой онъ еще никогда не мѣрился.
Генералъ вышелъ на авансцену, какъ актеръ, дѣлающій аннонсъ публикѣ, ловко раскланялся и сказалъ:
-- Граждане, вы приглашены сюда, чтобы обсудить дѣйствія, въ которыхъ обвиняется гражданинъ Морганъ, депутатъ вашего округа... По обычаю начнемъ съ выбора предсѣдателя и бюро.