Тотчасъ поднялся страшный шумъ. Заразъ послышалось, двадцать именъ, въ томъ числѣ и имя генерала. Каждое имя сопровождалось презрительными криками: "нѣтъ!.." или восторженными: "да, да!.." Вмѣстѣ съ этимъ раздавались бранныя слова, свистки и рукоплесканія. Пустой по своему значенію вопросъ объ избраніи предсѣдателя сходки возбудилъ народныя страсти съ невѣроятной силой, точно дѣло шло о чемъ нибудь важномъ.
Наконецъ генералъ Гюгъ, объявленный предсѣдателемъ, не смотря на горячіе протесты нѣкоторой части публики, усѣлся въ кресло съ гордымъ достоинствомъ и глубокопрочувствованнымъ голосомъ предложилъ признать почетнымъ предсѣдателемъ одного молодого анархиста, который недавно былъ посаженъ въ тюрьму. Это предложеніе было принято съ выраженіемъ общаго одобренія и генералъ сразу завоевалъ расположеніе публики. Затѣмъ начался выборъ членовъ бюро. Одни предлагали кучера-поэта, который писалъ стихи въ честь коммуны; другой патера-разстригу, возроставшая популярность котораго съ нѣкотораго времени совершенно затмила кучера; но вдругъ трепетъ любопытства пробѣжалъ по всѣмъ присутствующимъ.
Направо, въ глубинѣ сцены открылась маленькая дверь и изъ нея вышла Орели Видалинъ съ своимъ сыномъ. Маріюсъ быстро юркнулъ въ группу журналистовъ, а Орели сдѣлала два-три шага, остановилась и отыскивала глазами свободное мѣсто. Она какъ всегда была въ длинномъ пальто, рельефно обрисовывавшемъ ея крупныя формы, и въ красномъ капюшонѣ. Засунувъ руки въ карманы, она смотрѣла по сторонамъ, не зная куда идти; но ни мало не смущаясь, водворившимся при ея входѣ, молчаніемъ и устремленными на нее тысячами глазъ, слѣдившими за каждымъ ея движеніемъ.
Вдругъ кто-то крикнулъ:
-- Маркитантку въ бюро!..
Вся зала вздрогнула отъ восторженныхъ криковъ и рукоплесканій. Пятьсотъ голосовъ ревѣло: "маркитантку въ бюро!.." Къ ней протягивались руки изъ оркестра, изъ ложъ, изъ балкона, отовсюду, какъ-бы желая обнять ее.
Генералъ всталъ и любезно пригласилъ ее сѣсть возлѣ себя. Съ минуту она стояла неподвижно въ пластической позѣ статуи, съ полузакрытыми глазами, сохраняя среди поднявшейся бури наружное равнодушіе, но въ сущности испытывая невыразимое наслажденіе, какое всегда доставляли ей эти опьяняющія ласки народной толпы. Потомъ она взошла на эстраду, но прежде чѣмъ сѣсть протянула руку, требуя молчанія, и громкимъ голосомъ произнесла два слова: "повинуюсь, граждане!" которыя вызвали новые восторги.
-- Плохо, сказалъ Фаржаесъ, собака свела съума толпу: Эдуарду трудно будетъ увлечь ее.
-- Страшная мегера!.. И однако видно, что она была прекрасна, неправда-ли, мой другъ? произнесла Тереза, обращаясь въ Косталлѣ съ замѣтной нотой ревности въ голосѣ.
-- Да... въ свое время она была очень хороша; жаль, что она такъ растолстѣла, разсѣянно отвѣчалъ Мишель, почти не смотря на Орели.