Орели встала. Увидя ея высокую фигуру на эстрадѣ, съ поднятыми къ верху руками, словно для заклинанія, съ вдохновленнымъ взоромъ пророчицы, всѣ поняли, что она хочетъ говорить и сумятица мгновенно смолкла.
-- Граждане, сказала она; дайте говорить этому разбойнику!
Эти слова, произнесенныя съ глубокою ненавистью и презрѣніемъ, вызвали взрывъ дикой радости, и громкіе крики "браво, Орели!", въ которыхъ звучала горячая любовь толпы къ этой женщинѣ. Кто-то закричалъ: "вонъ петролейщицу!". Она даже и вида не показала, что слышитъ это оскорбленіе; но безпорядокъ увеличивался и понадобились совмѣстныя усилія Гюга и Маркитанки, чтобы дать Моргану возможность продолжать свою рѣчь.
Онъ теперь сталъ опровергать обвиненія, поименованныя въ вопросныхъ пунктахъ, которые предсѣдатель прочиталъ въ началѣ засѣданія: тайное покровительство Годфруа, торговлю общественными должностями и орденами, полученіе взятокъ, постыдныя спекуляціи и скандальную игру на биржѣ.
-- Все это ложь, говорилъ онъ: и изъ всего этого подбора клеветъ, умѣло направленныхъ противъ меня, не останется ничего, когда клеветники, вынужденные доказать свои показанія на судѣ, куда я ихъ привлеку, будутъ вынуждены сознаться, что у нихъ нѣтъ ни одного аргумента, выдерживающаго строгой критики...
Чтобы эти смѣлыя заявленія произвели эффектъ, Моргану было необходимо сохранить ту самоувѣренность, которую онъ выказалъ въ началѣ засѣданія. Къ насчастью, послѣ стычки его сторонниковъ съ противниками, въ особенности послѣ шумной оваціи въ честь Орели, онъ почувствовалъ смутное безпокойство и нервы его до того были напряжены, что онъ мало-по-малу сталъ терять свое обычное присутствіе духа и хладнокровіе. Объясненія, которыя онъ давалъ на нѣкоторыя изъ обвиненій, казались запутанными и мало убѣдительными. Патріотическая тирада, которая можетъ быть увлекла-бы слушателей, если-бы была произнесена съ большимъ увлеченіемъ, вызвала только ѣдкое замѣчаніе: "да замолчи-же, американецъ!"
-- Онъ пропалъ! шепнулъ Фаржассъ Терезѣ.
Потъ выступилъ у него на лбу. По временамъ чувствовалось, какъ онъ лѣзъ изъ кожи, чтобы найти искренній порывъ и патетическій жестъ. А они были необходимы, чтобы овладѣть этой толпой и укротить ее, какъ укрощаютъ упрямую лошадь мундштукомъ. Но всѣ его усилія были безуспѣшны: онъ не находилъ ни могучаго слова, ни ораторскаго увлеченія, которые еще могли все спасти. Однако, борецъ, полный отваги, онъ не терялся и отчаянно боролся съ овладѣвшимъ имъ волненіемъ. Изъ оркестра видно было, какъ у него надувались на шеѣ жилы, точно веревки. Его руки дрожали, пальцы скрючивались, какъ-бы желая разорвать скатерть, покрывавшую столъ. Голосъ его охрипъ, онъ говорилъ съ трудомъ. Одно средство оставалось ему и онъ за него ухватился, какъ утопающій хватается за соломенку -- это было свидѣтельство биржеваго синдиката. По несчастію, это важное доказательство было такъ неловко введено въ его рѣчь, что потеряло почти всю свою силу и было встрѣчено возгласами удивленія и недовѣріемъ, на что друзья Моргана, сами потерявшіе уже всякую надежду на его успѣхъ, возразили тощими апплодисментами. Тогда онъ отказался продолжать борьбу, пробормоталъ еще нѣсколько невнятныхъ словъ, торопливо собралъ бумаги, всталъ и, дойдя до своего кресла, опустился въ него въ совершенномъ изнеможеніи.
Сидя въ глубинѣ своей ложи, Косталла произнесъ съ гнѣвомъ и отчаяніемъ:
-- Ни одного прочувствованнаго слова, ни одного сердечнаго крика, ни тѣни таланта, ничего, ничего, ничего!.. Ахъ! если бы онъ былъ невиненъ, не такъ бы-защищался онъ, несчастный!..