Но выздоровѣетъ-ли?.. Вотъ о чемъ все съ большимъ и большимъ безпокойствомъ спрашивали себя два вѣрные друга, которые не отходили отъ него! Этотъ страшный вопросъ они никогда не задавали другъ другу, но онъ постоянно выражался въ подныхъ отчаянія взорахъ, которыхъ они не сводили съ несчастнаго, боровшагося съ смертью. По временамъ казалось, что жизнь брала верхъ, больной успокоивался, лихорадка стихала и онъ засыпалъ. Но смерть, какъ освирѣпѣвшій звѣрь, не выпускающій своей добычи, являлась на смѣну, послѣ короткаго затишья, съ новой неистовой яростью. И снова несчастный вздыхалъ, стоналъ, метался, сожигаемый внутреннимъ пламенемъ.
Иногда. Фаржассъ забывался на нѣсколько минутъ, но стонъ больного, похожій на рыданіе маленькаго ребенка, пробуждалъ его. Онъ вскакивалъ съ своего кресла, полный недоумѣнія и ужаса, прислушивался къ тяжелому дыханію больного, которое, казалось, шло издалека, изъ того таинственнаго міра, куда живые не проникаютъ, и съ тревогой озирался по сторонамъ. Передъ нимъ стояла женская фигура, до такой степени исхудавшая, что она казалась призракомъ. Эта женщина то склонялась къ подушкѣ больного и осторожно, тихо, точно лаская, отирала потъ съ его лба; то приготовляла припарки или питье, тихо, молча, какъ тѣнь скользя по комнатѣ, и Камиллъ молча слѣдилъ за ней; его трогало до глубины души неутомимое, мужественное ухаживаніе за больнымъ этой женщины, съ которой не могла справиться ни одна сестра милосердія.
Къ концу третьей недѣли рвота усилилась; желудокъ пересталъ принимать пищу. Воспаленіе все распространялось, а доктора продолжали спорить о томъ, произвести операцію или нѣтъ.
-- Ахъ! сказала однажды Тереза Фаржассу послѣ одного изъ консиліумовъ,-- хоть-бы дали они ему умереть спокойно, мучители!..
На тридцать первый день у него открылся бредъ. Самые близкіе друзья, пріѣхавшіе изъ Парижа, по обыкновенію, за извѣстіями о его здоровьѣ, были введены Фаржассомъ въ сосѣднюю комнату и, столпившись около двери, молча смотрѣли на него. Въ первый разъ послѣ долгаго времени онъ спалъ, но сонъ его былъ тревожный, слышались глухіе стоны, тѣло его нервно вздрагивало. Вдругъ губы его слабо зашевелились и послышались отрывочныя фразы:
-- О! прекрасная армія!.. Сколько солдатъ!.. Милліонъ -- и еще за ними тысячи, тысячи, тысячи штыковъ... Вотъ они, рейхегофенскіе кирасиры, базельская пѣхота... всѣ герои изъ Шатодюна, изъ Патэ... съ Луары, съ востока и съ сѣвера!... Слушай, Шанзи, бери ихъ всѣхъ и веди куда я тебѣ сказалъ. А если тебѣ мало, то мы дадимъ еще... Маршъ!..
Казалось онъ опять заснулъ, но не прошло и нѣсколькихъ минутъ, какъ онъ снова заговорилъ слабымъ голосомъ, который, однако, съ каждой фразой все звучалъ громче и громче:
-- Кто это тамъ съ желтыми знаменами?.. Боже!.. какое море людей!.. А сколько всадниковъ на маленькихъ дикихъ лошадяхъ?..
Онъ поднялся на постели и смотрѣлъ въ пространство широко раскрытыми глазами; Тереза бросилась къ нему, но онъ продолжалъ:
-- Я вижу большой городъ, въ серединѣ возвышается длинная игла неоконченной готической церкви... На немъ развивается знамя... Я не могу разобрать цвѣтовъ... Да! вижу: синій, бѣлый, красный!.. Страсбургъ!.. Страсбургъ!.. Мецъ!.. О мой Эльзасъ!.. О моя Лотарингія!..