Человѣкъ, съ которымъ Тереза вела этотъ разговоръ, былъ Камиллъ Фаржассъ, самый старый и близкій другъ Косталлы. Мишель познакомился съ нимъ лѣтъ двадцать тому назадъ у стараго адвоката Дюріэ, у котораго они оба служили секретарями, намѣриваясь посвятить себя политической дѣятельности и пробовали силы своего краснорѣчія въ "говорильняхъ", именно въ собраніяхъ Молэ, гдѣ практиковались молодые адвокаты. Со своими, безцвѣтными бѣлокурыми бакенбардами, тонкими смѣющимися губами, ямочками на подбородкѣ, слегка вздернутымъ носомъ, близорукими, голубоватыми, моргающими и насмѣшливыми глазами, Фаржассъ походилъ на хитраго нормандскаго сельскаго нотаріуса, но не имѣлъ ни одного изъ тѣхъ внѣшнихъ преимуществъ, которыя составляютъ необходимую принадлежность оратора. Онъ обладалъ тонкимъ, острымъ, проницательнымъ умомъ и необыкновенными способностями вести дѣла, распознавать ихъ слабыя и сильныя стороны, находить рѣшительные аргументы какъ для защиты, такъ и для обвиненія. Его рѣчь была всегда умная, содержательная, богатая остротами и глубокими мыслями; но этотъ грозный діалектикъ, смѣлый до крайности въ философскихъ спорахъ, былъ одержимъ странною слабостью. Блестящій, дѣльный импровизаторъ въ тѣсномъ кружкѣ друзей, онъ терялъ въ судѣ обычную гибкость и смѣлость своего вдохновенія. Съ первыхъ же словъ мысли его начинали путаться, умѣло распредѣленный порядокъ его рѣчи нарушался, онъ говорилъ растянуто, безцвѣтно, а безпричинный, безумный страхъ до того овладѣвалъ имъ, что, чудно составленная, рѣчь выходила жалкой, безцвѣтной. Многочисленные, всегда несчастные опыты, доказали, что его недугъ былъ неизлѣчимъ и Фаржассъ навсегда отказался отъ званія адвоката. Это рѣшеніе было тѣмъ непріятнѣй для него, что онъ зналъ себѣ цѣну, видѣлъ какъ незаслуженно пользовались извѣстностью нѣкоторые ораторы. Но ему и въ голову никогда не приходило завидовать своему счастливцу товарищу, который, несмотря на свою молодость, блистательно начиналъ карьеру, которая для него была навсегда закрыта. Напротивъ, онъ восхищался этимъ человѣкомъ, такъ богато одареннымъ тѣми способностями, которыхъ ему недоставало: сильнымъ голосомъ, величественными жестами, гордымъ достоинствомъ и непоколебимою увѣренностью въ самомъ себѣ. Это восхищеніе сдѣлалось главнымъ основаніемъ его дружбы съ Косталлой. Онъ перенесъ на него всѣ свои неудавшіяся честолюбивый стремленія, всю жажду славы, которою, когда-то, билось его собствеиное сердце. Онъ поставилъ себѣ цѣлью упорядочить ораторскую силу, клокотавшую, какъ лава, въ пламенной душѣ его молодого товарища, облагородить его замѣчательный умъ, который казался ему нѣсколько вульгарнымъ, обогатить его знаніями, которыхъ ему не доставало и умѣрить излишнее богатство выраженій и образовъ, которое угрожало заглушить самыя идеи.

-- Ты, сказалъ онъ однажды своему другу, мой отыгранный у жизни проигрышъ. Между нами, я былъ раздраженъ тѣмъ, что не могъ найти дѣла по моимъ способностямъ, а ты мнѣ его доставилъ. Когда я познакомился съ тобою, ты былъ даровитымъ юношей, необработаннымъ брилліантомъ. Но ты былъ настоящій марсельскій носильщикъ. Я соскоблилъ съ тебя эту грубость и теперь могу съ удовольствіемъ сказать, что я кое-что сдѣлалъ, чтобы доставить тебѣ первую роль, которая теперь неоспоримо принадлежитъ тебѣ, хотя самъ я и остался въ неизвѣстности, что, впрочемъ, мнѣ очень нравится: Смотря на тебя, я вполнѣ доволенъ, что въ сорокъ восемь лѣтъ я только старый богатый холостякъ, скептикъ, обжора и подагрикъ. Твои политическія идеи, или то что ты называешь этимъ именемъ, твоя всеобщая подача голосовъ, твоя демократія, твои новые слои и т. п. кажутся мнѣ, говоря откровенно, безсмысленными, дикими. Я человѣкъ практическій, буржуазный до мозга костей, я "золотая середина" и я горжусь этимъ! Я нотаріусъ не только тѣломъ, но и душою; я инстинктивно люблю все среднее, все правильное, все традиціонное; я уважаю приличія и форму, которыя ты такъ дешево цѣнишь, потому что ты, какъ родился, такъ и умрешь цыганомъ. Я національный гвардеецъ 1840 года и вольтеріанецъ, но консерваторъ, пойми ты это, мятежникъ!.. Только вотъ что, ты меня болѣе интересуешь, чѣмъ сердишь и я съ большимъ удовольствіемъ слѣжу за твоей игрой, совѣтую тебѣ ходы. Я къ тому же люблю тебя и благодаренъ тебѣ за восхитительно сложное чувство, которое ты во мнѣ возбуждаешь, нѣчто въ родѣ того, что долженъ былъ ощущать утонченный умный римлянинъ къ одному изъ тѣхъ грубыхъ варваровъ, которые низвергнули Римъ. Я презираю тебя за отсутствіе внѣшней формы культуры и критическаго ума, но обожаю тебя, потому что ты -- сила... Когда ты начинаешь говорить, я воздѣваю очи горѣ и вздыхаю! "Боже мой! какой заурядный человѣкъ"! Но если я продолжаю тебя слушать, то вскорѣ долженъ прибавить: "Боже мой! какой это могучій человѣкъ"! И тогда мнѣ чудится, что я въ Годбекѣ, моей родинѣ и смотрю на сильный морской приливъ...

Несмотря на постоянныя подтруниванья, дружба Фаржасса къ Косталлѣ была неподдѣльно искренняя. Тереза это знала. Вѣрнымъ инстинктомъ любящей женщины она чувствовала, что въ немъ Мишель имѣетъ не только вѣрнаго друга, но и безцѣннаго совѣтника. Такъ какъ, съ своей стороны, Камиллъ признавалъ въ Терезѣ приблизительно тѣ-же самыя достоинства, какія она находила въ немъ, то ихъ взаимная симпатія съ теченіемъ времени, обратилась въ доброе товарищество. Ежедневно отъ пяти до шести часовъ они мѣнялись своими мыслями на счетъ ихъ общаго любимца.

-- Но, наконецъ, возразила Тереза, какая-же можетъ быть цѣль у негодяя, написавшаго эту статью?.. Мишеля ни въ чемъ нельзя упрекнуть!..

-- Безъ сомнѣнія... Только вы знаете такъ-же хорошо, какъ и я, что окружающіе его не похожи на него.

-- Вы говорите объ Эдуардѣ?

-- Да, чортъ возьми, объ Эдуардѣ! Этотъ проклятый Эдуардъ -- болячка, живая рана нашего друга. Вы сейчасъ говорили, что намеки "Отщепенца" -- двусмысленны, это совершенно вѣрно! но всякому, кто умѣетъ читать между строкъ, ясно, что дѣло идетъ объ Эдуардѣ...

-- Это правда, я тотчасъ-же подумала о немъ.

-- Чортъ возьми! И весь свѣтъ сдѣлалъ или сдѣлаетъ то же. но только не Мишель! Попробуйте сказать ему, что его милый Эдуардъ занимается грязными дѣлишками. Развѣ онъ повѣрилъ намъ хоть разъ, когда мы пробовали открыть ему глаза? Развѣ онъ вамъ повѣритъ, развѣ онъ мнѣ повѣритъ сегодня больше, чѣмъ прежде? И думать объ этомъ нечего! Вѣдь вы знаете, до чего онъ слѣпъ во всемъ, что касается этой аптипатичной личности? Онъ расхохочется намъ въ лицо и скажетъ, что мы ревнуемъ его къ Эдуарду. И если будутъ разоблачать интриги, которыя изподтишка ведетъ эта хитрая лисица, какъ гражданинъ Виндексъ намѣренъ это сдѣлать, я держу пари, что Мишелъ готовъ будетъ броситься въ воду, чтобы спасти брата, хоть-бы самому пришлось утонуть вмѣстѣ съ нимъ. Вотъ этого-то я и боюсь!..

Раздался громкій звонокъ, они смолкли, смотря другъ на друга съ мучительнымъ безпокойствомъ. Въ передней скрипнулъ полъ подъ тяжелыми шагами; вошелъ Косталла съ осунувшимся лицомъ, съ котораго не могла согнать слѣдовъ волненія его продолжительная прогулка. Онъ молча протянулъ обоимъ руку, тяжело опустился въ кресло и тихо промолвилъ: