-- Я также уношу трауръ въ моемъ сердцѣ, прошепталъ онъ едва слышно.
Онъ умеръ въ грустный, сѣрый день, когда вѣтеръ жалобно завывалъ въ обнаженныхъ деревьяхъ его сада.
Наука, которая была безсильна, чтобы спасти его, и тутъ не оставила его въ покоѣ: она набросилась на его жалкіе смертные останки, вскрыла, рѣзала, пилила его внутренности и потомъ торжественно объявила, въ видѣ утѣшенія для мертвеца, что мозгъ его былъ необыкновенный. Она даже не возвратила ему этого мозга, а подарила обществу антрополовъ, чтобы юношество могло понять, смотря на этотъ образцовый мозгъ, плавающій въ банкѣ са спиртомъ, почему Косталла былъ великій ораторъ.
Тѣло его завернули въ трехцвѣтное знамя вмѣсто савана, положили въ гробъ и выставили въ гостиной нижняго этажа. На гробъ между цвѣтами положили статуэтку Эльзаса, о которомъ онъ думалъ въ послѣднія минуты, своей жизни. Весь день народъ приходилъ проститься съ нимъ, а ночью его перевезли въ Парижъ, въ одну изъ залъ бурбонскаго дворца, превращенную въ часовню.
Похороны происходили на другой день. Ступени лѣстницы бурбонскаго дворца были покрыты безчисленнымъ множествомъ вѣнковъ, потому что Костиллу оплакивали не только Парижъ, но провинціи, и даже иноземцы; со всѣхъ сторонъ сыпались доказательства скорби и сочувствія. Фасадъ дворца былъ увѣшанъ чернымъ крепомъ, знаменами и зелеными пальмовыми вѣтвями.
При пушечной пальбѣ процессія двинулась въ путь черезъ мостъ и площадь Согласія. Тысячи лицъ: представители государственныхъ учрежденій и учебныхъ заведеній, депутаціи отъ разныхъ городовъ Франціи, отъ арміи и т. д., слѣдовали за высокой похоронной колесницей, на которой стоялъ гробъ, покрытый большимъ трехцвѣтнымъ знаменемъ. По всей дорогѣ стояли огромныя толпы народа, глаза всѣхъ были устремлены на колесницу, которая, точно корабль, украшенный флагами, медленно приближалась, какъ бы несомая громаднымъ человѣческимъ потокомъ.
Это были прекрасныя похороны. Парижъ сосредоточился, что бываетъ съ нимъ очень рѣдко и къ театральному блеску почестей, воздаваемыхъ государствомъ, присоединялось нѣчто болѣе трогательное и обыкновенно отсутствующее въ подобныхъ церемоніяхъ глубокая искренняя печаль цѣлаго народа. Къ полудню процессія вошла въ длинную и мрачную улицу Ла-Рокетъ, по обѣимъ сторонамъ которой живутъ всевозможные эксплуататоры смерти: монументщики, торговцы гирляндами, могильщики и т. д. Потомъ миновавъ пять большихъ бѣлыхъ плитъ противъ воротъ тюрьмы, которыя означаютъ мѣсто, гдѣ совершается смертная казнь, она достигнула воротъ кладбища, на которыхъ крупными буквами красовались прекрасныя утѣшительныя слова: "spes illorum imraortalitate plena est". Въ то время, какъ оффиціальные ораторы собирались у эстрады, приготовленной для рѣчей, Фаржассъ задумчивымъ взоромъ окинулъ бульваръ и сосѣднія улицы, вспоминая тотъ вечеръ, когда онъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, съ Терезой посѣтилъ эту мѣстность. Сколько перемѣнъ съ тѣхъ поръ! Какъ быстро шли событія, какъ внезапна была катастрофа!..
Въ эту минуту онъ увидѣлъ Моргана, шедшаго въ первомъ ряду за гробомъ. Судъ, за который краснѣли всѣ честные люди, призналъ невиннымъ сообщника Годфруа и онъ шелъ самоувѣренно, съ поднятой годовою, съ безстрастнымъ выраженіемъ лица. За нимъ слѣдовала многочисленная группа депутатовъ, въ числѣ которыхъ было нѣсколько лицъ, не менѣе его подозрительныхъ. Отвернувшись отъ нихъ, Фаржассъ взглянулъ въ ту сторону, гдѣ красная вывѣска кабака "Великій День" блестѣла подъ лучами зимняго солнца. У одного изъ оконъ верхняго этажа среди мужчинъ, которые курили и кричали, стоялъ Маріюсъ Видалинъ въ шапкѣ. Блѣднѣе, худощавѣе, мрачнѣе, чѣмъ когда либо онъ пристально смотрѣлъ на проходившую процессію.
Теперь на эстрадѣ, обитой чернымъ сукномъ, выступаютъ одинъ за другимъ оффиціальные ораторы; они прославляютъ поочередно память усопшаго. Они раздѣлили между собою его жизнь; каждый взялъ изъ нея кусочекъ и усыпаетъ его цвѣтами краснорѣчія. Одинъ говоритъ о Косталлѣ какъ о трибунѣ; другой изображаетъ его -- диктаторомъ въ провинціи во время войны; третій повѣствуетъ его кампанію противъ 16 мая; четвертый восторгается его любовью къ республикѣ; пятый превозноситъ его какъ оратора; шестой воздаетъ должное его адвокатскому таланту. Пока они такимъ образомъ выбиваются изъ силъ, анатомируя его славу, какъ доктора продѣлали то же самое съ его тѣломъ, одна женщина тихо плачетъ и думаетъ:-- "Неужели не найдется ни одного, кто-бы сказалъ хоть слово объ его сердцѣ?"
Толпа удалилась... Городскія власти, профессора, генералы, депутаты, сенаторы, министры, делегаціи со знаменами исчезали. Кладбище, переполненное толпами живыхъ людей, снова принимаетъ свой обычный мирный, уединенный видъ. Гробъ снимаютъ съ катафалка, и относятъ во временный склепъ, гдѣ онъ долженъ оставаться до тѣхъ поръ, пока его не перевезутъ на берегъ голубого моря, гдѣ Косталлѣ суждено спать вѣчнымъ сномъ. Дверь склепа открыта,-- страшная дверь почти вровень съ землею, похожая на Отдушину чрезъ которую глаза погружаются въ зловѣщій мракъ. Гробъ ставятъ на землю передъ этой разинутой пастью, которая сейчасъ поглотитъ его. Тѣсно окружаютъ его нѣсколько человѣкъ самыхъ близкихъ друзей покойнаго; поддерживаемая двумя изъ нихъ, подходитъ и несчастная Тереза, которая въ три дня совершенно посѣдѣла. Фаржассъ выступаетъ впередъ и начинаетъ говорить... Сначала его едва слышно, слезы его душатъ; а проклятый, глупый страхъ говорить передъ публикой, тяготившій его всю жизнь, овладѣваетъ имъ, давитъ его, парализуетъ... Ахъ! чего бы онъ не далъ, чтобы свободно высказать свои чувства!.. Вдругъ совершилось чудо! Кажется, мертвецъ улыбается ему изъ глубины своего гроба, ободряетъ его, и вдохновляетъ тѣмъ пламенемъ, которое сверкало когда-то въ его глазахъ. И Фаржассъ теперь ничего не боится, его голосъ становится твердымъ, вдохновеніе уноситъ его на своихъ крыльяхъ... Онъ вспоминаетъ доброту, чарующую прелесть, неизмѣнную доброжелательность, искреннюю горячую задушевность, постоянную веселость того, кто уже болѣе никогда не протянетъ имъ съ улыбкой- своей руки. И великій образъ покойнаго друга такъ рельефно изображается его искренными, глубоко прочувственными словами, что глаза всѣхъ наполняются слезами, раздаются рыданія и бѣдная Тереза едва не падаетъ въ обморокъ.