IV.
Теперь разсмотримъ вопросъ: подлежитъ ли адвокатъ за веденіе завѣдомо неправаго дѣла (гражданскаго), за отстаиваніе завѣдомо несправедливыхъ требованій, за стараніе укрѣпить за довѣрителемъ имущественныя нрава, пріобрѣтенныя имъ завѣдомо-безчестнымъ, безнравственнымъ путемъ,-- путемъ обмана, доказаннаго на судѣ,-- какой-либо отвѣтственности? Намъ кажется, что на вопросъ, поставленный въ такомъ видѣ, у всѣхъ тѣхъ, которые признаютъ за адвокатурою какое-нибудь общественное значеніе, не можетъ быть двухъ отвѣтовъ. Мы не даромъ такъ сильно настаиваемъ на элементѣ "завѣдомости". Говорятъ, "нельзя требовать отъ адвоката, чтобы каждый разѣ обсуждалъ онъ внутренніе мотивы, нарождающіе и двигающіе судебный процессъ, чтобы, такъ сказать, проникалъ онъ въ душу своего кліента и, только произведя въ ней тщательный розыскъ и убѣдясь въ полномъ соотвѣтствіи ея (чего?) съ своими субъективными воззрѣніями, принималъ на себя веденіе дѣла" (ст. г. Невядомскаго). къ чему эти чудовищныя преувеличенія и очевидныя натяжки? Даже и органы суда, вооруженные многосложными орудіями для раскрытія мотивовъ дѣйствій людей, не всегда умѣютъ ихъ открыть. Такъ можно лк требовать такого невозможнаго розыска отъ адвоката? Nul n'est tenn à l'impossible. Никто ничего подобнаго и не требуетъ отъ адвоката, но отъ него и можно, и должно требовать слѣдующаго: разъ онъ тѣмъ ли, другимъ ли способомъ убѣдился вполнѣ, что право кліента его пріобрѣтено путемъ безнравственнымъ, путемъ обмана, онъ не долженъ принимать такого дѣла. Положимъ, узнавать адвокатъ, путемъ ли личнаго разспроса, или инымъ путемъ, что кліентъ, предлагающій ему дѣло, получилъ по заемному письму деньги, но росписки не выдалъ,-- можетъ ли онъ вести такое дѣло? Квартирантъ съѣхалъ съ квартиры и не додалъ хозяину наемной платы, о чемъ онъ откровенно заявляетъ адвокату, но проситъ адвоката отстоять его право и освободить отъ платежа денегъ по отсутствію письменныхъ доказательствъ. Такія заявленія весьма возможны въ виду распространеннаго въ публикѣ взгляда, по которому адвокатъ на то и приглашается, чтобы своимъ крючкотворствомъ помогать устраивать разныя каверзы и плутни на законномъ основаніи. Что же, адвокатъ, подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ не одаренъ сердцевѣдѣніемъ, долженъ закрывать глаза и въ приведенныхъ случаяхъ, когда для него очевидны обманъ и неправда?
Гражданскіе законы, по cвоей природѣ, были и будутъ всегда болѣе или менѣе формальны. Разнаго рода формальности, устанавливаемыя закономъ, съ самыми добрыми намѣреніями, иногда превращаются въ орудіе безсовѣстной мошеннической продѣлки. Гражданскій судъ, чувствующій наличность обмана, не всегда можетъ придти на помощь обманутой сторонѣ. Для него высшее мѣрило законъ: dura lex, sed lex. Совсѣмъ въ иномъ положеніи адвокатъ. Онъ нерѣдко бываетъ поставленъ въ возможность ознакомиться съ такими интимными сторонами дѣла, которыя бываютъ сокрыты для суда. Вотъ почему отъ него въ правѣ требовать общество, чтобы онъ, по возможности, предупредилъ тѣ прискорбныя столкновенія закона и справедливости, о которыхъ упоминалось выше. Разъ адвокатъ можетъ оказать правосудію эту услугу, ему одному доступную, онъ долженъ ее оказать.
Но въ громадномъ большинствѣ случаевъ эта сторона дѣятельности адвоката, именно благодаря своей интимности, остается внѣ контроля совѣтовъ. Дѣло Лохвицкаго тѣмъ и было замѣчательно, что тутъ не могло быть никакого сомнѣнія относительно того, извѣстна "ли была адвокату нравственная подкладка дѣла Элькина. "Въ дѣйствіяхъ Эльвина на судѣ гражданскомъ,-- сказано въ рѣшеніи московской судебной палаты,^выразилось продолженіе тѣхъ обманныхъ поступковъ, которые разсматривались уголовнымъ судомъ и которые заключаются въ стремленіи присвоить себѣ чужую собственность вопреки воли обманутаго имъ собственника; дѣйствія эти представляются вполнѣ нечестными, недобросовѣстными и въ высшей степени предосудительными. Лохвицкій, бывшій защитникомъ Элькина предъ уголовнымъ судомъ, зналъ и могъ не знать истинныя обстоятельства дѣда; онъ считалъ ихъ безнравственными; самъ Эдькинъ въ объясненіяхъ съ своимъ защитникомъ называлъ ихъ разбойническими, однако, Лохвицкій въ гражданскомъ судѣ, въ качествѣ повѣреннаго Элькина и опираясь исключительно на формальную сторону дѣла, поддерживалъ и развивалъ требованія Элькина". Палата признала, что Лохвицкій нарушилъ самую существенную свою обязанность -- дѣйствовать честно. Сенатъ, не отвергая и не имѣя права отвергнуть справедливость установленныхъ палатою фактовъ, призналъ, однако, что въ дѣйствіяхъ Лохвицкаго нѣтъ ничего предосудительнаго (рѣш. 1879 г., No 1). Кто тутъ правъ?
V.
"Къ счастью сословія,-- говоритъ г. Невядомскій по поводу дѣла Лохвицкаго,-- властное слово высшаго судебнаго учрежденія положило предѣлы ненормальному движенію". Намъ же кажется, что это рѣшеніе, идущее въ явный разрѣзъ со всѣмъ тѣмъ, что говорилъ самъ сенатъ съ 1866 года {См., кромѣ приведеннаго рѣш. 1876 г., No 5, еще рѣш. 1876, No 5, и 1877 г., No 27.} по январь 1879 г., и являющееся рѣдкимъ обращикомъ interpetationis abrogentis, положило бы конецъ стремленію "водворить въ сословіи присяжныхъ повѣренныхъ чувства правды и чести", если бы самъ сенатъ не отступилъ довольно скоро отъ дарованной имъ адвокатамъ свободы отъ нравственныхъ обязанностей. Но объ этомъ послѣ. А теперь разберемъ мотивы "властнаго слова", сирѣчь рѣшенія сената, въ связи съ дополняющими ихъ соображеніями статьи г. Невядомскаго.
Не легко далось сенату это своеобразное рѣшеніе. На изготовленіе его ушло время отъ 22 января 1879 г. по 11 января 1880 г. Видно, не легко было сенату разрывать съ старыми добрыми традиціями, имѣвшими цѣлью привить адвокатурѣ начала нравственности. Должно быть, не разъ переписывался проектъ рѣшенія. Наконецъ, сенатъ взялъ да и переписалъ почти цѣликомъ отдѣльное мнѣніе нѣкоторыхъ членовъ московской судебной палаты. Этимъ ограничилась роль верховнаго истолкователя закона. Вотъ соображенія сената:
"На основанія уставовъ 20 ноября 1864 г., присяжные повѣренные состоятъ при судебныхъ мѣстахъ для занятія дѣлами по избранію и порученію тяжущихся, обвиняемыхъ, съ цѣлью дать тяжущимся возможность имѣть хорошихъ адвокатовъ въ судѣ. Въ дѣятельности своей присяжные повѣренные обязаны точно исполнять закономъ установленныя правила и всѣ принимаемая ими на себя обязанности сообразно съ пользою ихъ довѣрителей; они не должны писать или говорить на судѣ ничего такого, что могло бы клониться къ ослабленію церкви, государства, общества, семейства и доброй нравственности (ст. 358, 2 пун. 367 ст. учр. суд. устан., объясненія къ 389 ст. по изд. госуд, кавц. и форма присяги на званіе присяжнаго повѣреннаго). Палата не обвиняетъ Лохвицкаго въ томъ, чтобы онъ писалъ или говорилъ на судѣ что-либо противное добрымъ нравамъ или клонящееся къ ослабленію церкви, государства, общества и семейства; обвиненіе палаты направлено противу принятія имъ и веденія гражданскихъ дѣлъ Элькина съ званіемъ безнравственности источниковъ правъ сего послѣдняго, и собственно въ этомъ палата усматриваетъ со стороны присяжнаго повѣреннаго Лохвицкаго нарушеніе имъ обязанностей званія. Для опредѣленія тѣхъ началъ, которыми должна регулироваться профессіональная дѣятельность адвоката, при принятіи и веденіи гражданскихъ дѣлъ, слѣдуетъ, прежде всего, имѣть въ виду, что всякій споръ о правѣ гражданскомъ подлежитъ вѣдѣніе суда, дѣятельность котораго заключается въ примѣненіи закона, опредѣляющаго какъ самое право, такъ и способъ удостовѣренія его дѣйствительности; гражданскій судъ не стремится въ отысканію абсолютной справедливости, онъ повѣряетъ и опредѣляетъ право тѣми способами, которые установлены закономъ, и на основаніи доказательствъ, представленныхъ сторонами, и разрѣшаетъ оное на основаніи законовъ, охраняющихъ и ограждающихъ спорное право. Если, такимъ образомъ, нравственность гражданскаго права менѣе строга, чѣмъ нравственность индивидуальная, если сей послѣдней нравственности не требуется отъ самого тяжущагося, обращающагося къ содѣйствію правосудія, то адвокатъ, какъ представитель извѣстной профессіи, извѣстной общественной дѣятельности, въ силу которой онъ является посредникомъ между тяжущимся и судомъ по предмету разрѣшенія вопроса о правѣ, не можетъ быть разсматриваемъ въ своей дѣятельности съ точки зрѣнія требованій индивидуальной нравственности. На обязанность адвоката не можетъ быть возложено разысканіе нравственной чистоты дѣла, и потому принятіе имъ гражданскаго дѣла къ своему производству можетъ регулироваться только закономѣрностью тѣхъ требованій, защитникомъ которыхъ онъ является, и наличностью тѣхъ данныхъ для удостовѣренія въ дѣйствительности защищаемаго права, которыя установлены закономъ или симъ послѣднимъ покровительствуются. При этомъ, нельзя оставить безъ вниманія и то, что критерій индивидуальной нравственности слишкомъ неуловимъ и понимается всякимъ по своему; допустить обязанность присяжнаго повѣреннаго устраняться отъ защиты правъ, которыя, по мнѣнію его, пріобрѣтены тяжущимся способами нечестными, значило бы оставить значительное количество правъ, основанныхъ на законѣ, безъ защиты и затруднить тяжущимся доступъ къ правосудію, ибо веденіе гражданскихъ дѣлъ требуетъ званія и опытности, которыми не всегда обладаютъ сами тяжущіеся".
Какимъ мертвящимъ архаизмомъ звучитъ только что приведенное разсужденіе сената! Lasciati ogni speraoza,-- говоритъ онъ всѣмъ оптимистамъ, которые имѣли наивность думать, что преобразованный гражданскій судъ, при помощи честной адвокатуры, можетъ дать нѣчто лучшее, чѣмъ благоговѣйное преклоненіе предъ буквоѣдствомъ и формализмомъ. Было время, когда поклоненіе буквѣ и формализму возведено было въ юридическій культъ. При малѣйшихъ отступленіяхъ отъ сократительной формы тяжущійся лишался своего права. Римъ далъ законченный типъ подобнаго порядка вещей. Но въ Римѣ же слишкомъ 2000 лѣтъ тому назадъ раздалась впервые на судѣ гражданскомъ благая вѣсть объ упраздненіи или доведеніи до минимума формализма и о примиреніи закона съ справедливостью, съ доброю совѣстью,-- словомъ, вѣсть о внесеніи въ гражданское право начала индивидуализаціи, элемента bonae fidei, при которыхъ только и возможно правосудіе въ истинномъ значеніи этого слова { Юрид. Вѣстн. 1879, No 8.}. Можно было надѣяться, что и у насъ съ судебною реформою произойдетъ хотя небольшое смягченіе формализма и внесеніе въ гражданскія дѣла справедливости. Такъ и случилось. Лучшимъ тому доказательствомъ служитъ и самое дѣло Элькина, по которому сенатъ, на основаніи вердикта присяжныхъ о пріобрѣтеніи дома Поповой посредствомъ обмана, призналъ возможнымъ уничтожить крѣпостной актъ. Для чего, послѣ этого, понадобилось сенату писать сомнительнаго достоинства трактатъ о томъ, что нравственность неуловима, что нравственность гражданскаго права менѣе строга, чѣмъ нравственность индивидуальная, и пр.? Никакой нравственности гражданскаго права не существуетъ. Нравственность одна. Правда все та же. Гражданское право знаетъ извѣстныя формы, установленныя съ благою цѣлью, но дающія поводъ для злоупотребленія, вотъ и все. Законъ устанавливаетъ, наприм., praesumptio juris et de jure о томъ, что безденежность крѣпостныхъ заемныхъ писемъ не можетъ быть доказываема. Цѣль такого закона понятна, но и злоупотребленія имъ возможны. Законъ безсиленъ карать эти злоупотребленія, когда ихъ совершаетъ частное лицо, и волею-неволею приходится ему мириться съ тѣмъ уродливымъ явленіемъ, которое характеризуется словами: summum jus summa injuria. Но въ силу какихъ возвышенныхъ соображеній, во имя какой здравой общественной потребности можно допускать или требовать, чтобы адвокатъ, вооруженный наукою и опытомъ, сдѣлался соучастникомъ безнравственнаго поступка?
Если нравственность необязательна для тяжущагося, говоритъ сенатъ, то она не можетъ быть обязательна и для адвоката, какъ представителя извѣстной профессіи, въ силу которой, онъ является посредникомъ между тяжущимися и судомъ.