Давно ли установился такой взглядъ на адвокатскую профессію?
До сихъ поръ, по крайней мѣрѣ, не только совѣты, но и самъ сенатъ находилъ, что существуетъ нѣсколько менѣе грубая мѣрка для оцѣнки поведенія адвоката, чѣмъ положительный законъ. Присяжные повѣренные, по рѣшеніямъ того же сената, даже въ частной жизни несвободны отъ корпоративнаго контроля, который слѣдитъ за тѣмъ, чтобы они не совершали поступковъ, роняющихъ нравственное достоинство ноеимаго ими званія. Оно и понятно; профессіональная мораль стоитъ всегда выше частной, и это не только въ адвокатской профессіи, но и въ нѣкоторыхъ другихъ, какъ, напр., медицинской. Человѣколюбіе не вмѣняется въ обязанность частному лицу, но за нарушеніе правилъ человѣколюбія медикъ отвѣчаетъ предъ закономъ. За предѣлами уголовнаго закона все дозволительно частному лицу, но адвокатъ нерѣдко изгоняется за поступокъ, не воспрещенный уголовнымъ закономъ, и такіе случаи бывали нерѣдко въ практикѣ. Элькина оправдалъ судъ уголовный на основаніи п. 1 ст. 771 уст. угол. суд., а не трудно предвидѣть, какъ бы отнесся къ этому неуголовному поступку корпоративный судъ. Въ одномъ изъ послѣдующихъ рѣшеній самъ сенатъ совершенно вѣрно разъяснилъ, что уголовные суды разсматриваютъ законопротивныя дѣянія повѣренныхъ, какъ проступки частныхъ лицъ, совѣты же обсуждаютъ тѣ же дѣянія только относительно предосудительности, несоотвѣтствія съ званіемъ свѣреннаго и совершенно независимо отъ хода и исхода уголовнаго дѣла (рѣш. 1883 г.,No 31). Гдѣ тотъ законъ, въ силу котораго частно" лицо могло быть подвергнуто взысканію за требованіе съ своего контрагента по счету лишняго и за сознательно изворотливое и несогласное съ правдою объясненіе своего поступка? А, между тѣмъ, за подобные поступки былъ исключенъ петербургскій присяжный повѣренный Семеновъ (рѣш. 1870 г., No 5). Гдѣ тотъ законъ, который каралъ бы сына за то, что онъ, воспользовавшись безденежнымъ заемнымъ письмомъ матери, продалъ ея пѣнія и выгналъ ее изъ дома? А за этотъ безчеловѣчный поступокъ былъ исключенъ адвокатъ N. изъ сословія присяжныхъ повѣренныхъ (рѣi. 1872 г., апрѣль). Гдѣ тотъ законъ, который требовалъ бы не пользоваться минутнымъ отсутствіемъ противника изъ залы засѣданія для представленія словесныхъ объясненій въ отсутствіи его, не предъявлять завѣдомо-несправедливыхъ отводовъ и возраженій по собственному гражданскому дѣлу? А за такіе поступки присяжные повѣренные подвергались взысканіямъ. Такихъ примѣровъ можно привести многое множество изъ извѣстной книги г. Арсеньева {"Замѣтки о русской адвокатурѣ", II, стр. 120 и слѣд.}.
Указанное различіе между профессіональными и общегражданскими обязанностями и различіе въ послѣдствіяхъ за нарушеніе ихъ такъ очевидны, такъ общеизвѣстны, что трудно себѣ объяснить, какъ общее собраніе кассаціонныхъ департаментовъ могло высказать приведенное положеніе о тождествѣ нравственной мѣрки для оцѣнки поведенія тяжущагося и адвоката.
Говоря объ этихъ обязанностяхъ, сенатъ сдѣлалъ, повидимому, ничтожное, но, въ дѣйствительности, важное упущеніе. Цитируя по присягѣ обязанности присяжнаго повѣреннаго, сенатъ пропустилъ всего только два-три слова,-- но какихъ слова!-- въ которыхъ заключается вся суть адвокатской морали. Слова эти слѣдующія: "честно и добросовѣстно исполнять обязанности принимаемаго мною на себя званія". Какъ пропустилъ сенатъ эти золотыя слова, заключающія въ себѣ лучшій отвѣтъ на интересовавшій его вопросъ, непостижимо, но не даромъ говорится: littera docet, littera nocet. Сдѣлавъ такой пропускъ, сенатъ ставитъ въ вину палатѣ, что она обвинила Лохвицкаго, несмотря на то, что послѣдній, согласно присягѣ, ничего не говорилъ и не писалъ что-либо противное добрымъ нравамъ или клонящееся въ ослабленію церкви и пр.
Что это -- шутка или иронія? Вѣдь, пользуясь такими пріемами толкованія, можно утверждать, что присяжнымъ повѣреннымъ только и запрещено писать и говорить противъ доброй нравственности, а въ поступкахъ своихъ они не обязаны съ нею сообразоваться. Говорить противъ нравственности онъ не долженъ, а сознательно помогать торжеству безнравственности можетъ. Но съ такимъ выводомъ, конечно, не согласился бы самъ сенатъ.
Сенатъ утверждаетъ далѣе, что присяжный повѣренный есть простой посредникъ между судомъ и тяжущимся, нисколько не солидарный съ послѣднимъ. Такой взглядъ не соотвѣтствуетъ дѣйствительности. Такое обязательное посредничество существуетъ только тамъ, гдѣ тяжущимся обязательно предъявлять иски чрезъ адвокатовъ, какъ, напримѣръ, во Франціи, Германіи. Тутъ они играютъ такую же пассивную роль посредниковъ, какъ, напримѣръ, у насъ нотаріусы при протестѣ векселей или передачѣ бумагъ отъ одной стороны къ другой. Они и не солидарны съ кліентами. Ничего подобнаго у насъ нѣтъ. У насъ тяжущіеся сами могутъ и письменно, и лично сноситься и объясняться съ судомъ, и никакихъ посредниковъ законъ не требуетъ. У насъ адвокатъ, по справедливому замѣчанію г. Арсеньева, не юридическій толмачъ, только формулирующій требованія сторонъ; это представитель, который оказываетъ дѣятельное участіе. Онъ обрабатываетъ сырой матеріалъ и даетъ ему форму, онъ усвоиваетъ ввѣренное ему дѣло и принимаетъ на себя нравственную отвѣтственность за все то, что онъ требуетъ отъ имени и въ пользу другаго {Арсеньевъ, стр. 153.}. Ошибочность точки зрѣнія сената послѣ приведенныхъ словъ слишкомъ очевидна, чтобы слѣдовало о ней дольше распространяться.
VI.
Упомянувъ о томъ, что гражданскій судъ не ищетъ абсолютной справедливости, сенатъ заявляетъ, что на адвоката нельзя возложить разысканіе нравственной чистоты дѣла. Выше мы уже коснулись этого вопроса и указывали, что никто и не думаетъ возлагать на адвокатовъ такую непосильную обязанность, и потому оставляемъ этотъ пунктъ безъ разбора.
Критерій индивидуальной нравственности, продолжаетъ сенатъ, неуловимъ и понимается каждымъ по своему. Этого же вопроса касается и г. Невядомскій, который находитъ, что, при іотсутствіи объективнаго масштаба для опредѣленія нравственности, положеніе адвоката, отвѣтственнаго за внутреннюю подкладку дѣла, невыносимо". По отношенію къ сенатскому доводу замѣтимъ, что если въ теченіе 15 лѣтъ для него были ясны понятія о нравственности и чести, которымъ онъ подчинялъ поведеніе адвокатовъ, то странно, отчего съ 1879 года они сдѣлались неуловимыми, да и вообще такъ ли неуловимы понятія о чести и нравственности? Сенатъ говоритъ, что присяжные повѣренные не должны руководствоваться "безусловною нравственностью", не замѣчая того, что онъ только что призналъ нравственность неуловимою. Какъ же она неуловима и, вмѣстѣ съ тѣмъ, безусловна? Но къ чему толковать въ судебныхъ рѣшеніяхъ объ абсолютахъ, о безусловномъ? Ихъ мѣсто въ метафизикѣ.
Г. Невядомскій, то же дѣлаетъ экскурсіи въ область философіи. Онъ замѣчаетъ; "Еще Паскаль сказалъ: что нравственно по сю сторону Пиринеевъ, то безнравственно по ту". И эта экскурсія не разъясняетъ вопроса, но еще болѣе его запутываетъ. Во-первыхъ, самая цитата сдѣлана не совсѣмъ вѣрно. Паскаль говорить "о забавномъ правосудіи, проявленіе котораго ограничивается рѣкою или цѣпью горъ, объ истинахъ по сю и по ту сторону Пиринеевъ". Во-вторыхъ, если ужь хотѣли прикрыться авторитетомъ Паскаля, не слѣдовало ли привести не одну фразу, а систему его міросозерцанія, едва ли согласную съ ученіемъ защитниковъ "казенной морали"? Паскаль возмущается именно тѣмъ, что понятіе о справедливомъ и несправедливомъ мѣняется соотвѣтственно широтѣ и долготѣ мѣстности, что справедливымъ признается то, что установлено закономъ, т.-е. казенная мораль, но, въ то же время, въ полемикѣ съ Мойте немъ онъ поясняетъ, что слѣдуетъ разумѣть подъ истинною справедливостью, т.-е. истины откровенія { Pascal, idem., стр. 184.}. Но къ чему все это? Какъ бы посмотрѣли мы на того вора, который вздумалъ бы въ свое оправданіе ссылаться на то, что, по словамъ Прудона, собственность есть кража? Какъ бы посмотрѣли мы на убійцу, который, въ оправданіе свое, привелъ бы слѣдующее мѣсто изъ Паскаля, какъ разъ стоящее рядомъ съ его фразою о Пиринеяхъ: "Какое вы имѣете право убивать?" -- спрашиваютъ убійцу.-- "Да вы развѣ не по ту сторону воды живете?... Другъ мой, если бы вы жили по сю сторону, то поступокъ мой былъ бы несправедливъ и я былъ бы убійцею, но такъ какъ вы живете по ту сторону, то я бравый молодецъ и я поступаю справедливо" { Pascal, idem., стр. 94.}.