Совершенно иными зубами отличались двѣ цвѣтущія здоровьемъ молодыя дѣвушки, смѣявшіяся съ старымъ джентльменомъ, въ сѣромъ сьютѣ и запыленныхъ сапогахъ; зубы у нихъ были большіе, слишкомъ выдающіеся, но не лишенные своей прелести, особенно при прозрачномъ цвѣтѣ лица и голубыхъ глазахъ. Это были англичанки до мозга костей; въ этомъ легко было убѣдиться по ихъ корсетамъ, очевидно, вышедшимъ изъ рукъ военнаго портного, или поставщика смирительныхъ куртокъ для сумасшедшаго дома; по короткимъ платьямъ, обнаруживавшимъ толстые башмаки съ низенькими каблуками, по рѣшительной походкѣ и мужскому размахиванію руками, что очень не граціозно, но выказываетъ привычку къ физическимъ упражненіямъ и модной игрѣ въ lawntennis.
Между разнообразными группами прохаживался тяжелыми шагами высокій, дородный креолъ, въ полиняломъ сѣромъ пальто, съ темнымъ цвѣтомъ лица и сѣдыми курчавыми волосами. У него были толстыя, сладострастныя губы, и онъ смотрѣлъ нахально черезъ свой золотой лорнетъ на всѣхъ сколько-нибудь привлекательныхъ женщинъ, что не нравилось даже самимъ нарумяненнымъ и напудреннымъ созданіямъ.
Публика постоянно смѣнялась. Въ правыя и лѣвыя двери входили и выходили безъ счета. Одни отправлялись въ читальную комнату или въ контору отеля, другіе возвращались отъ мѣнялы или съ телеграфа. По временамъ являлись съ бульвара прикащикъ изъ магазина съ свертками, парикмахеръ, комиссіонеръ съ письмомъ, хорошенькая нянька съ ребенкомъ, посыльный съ биржи, или швея съ громадной кардонкой, въ которой скрывались, Богъ знаетъ, какія тайны дамскаго туалета.
Отель этотъ, съ его шестью этажами, сотнями французскихъ, англійскихъ, нѣмецкихъ, итальянскихъ, венгерскихъ, шведскихъ, швейцарскихъ и арабскихъ слугъ, съ его телеграфами, газовымъ освѣщеніемъ, паровыми машинами, погребомъ, сигарной торговлей, билліярдами, ресторанами, кофейнями, балами, свадебными банкетами, заказными обѣдами и чудовищными счетами, казался цѣлымъ міромъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, это былъ финансовый центръ, сборный пунктъ всевозможныхъ агентовъ и аферистовъ. Ловкіе американцы предлагали тутъ привилегіи на тысячи новыхъ изобрѣтеній, отъ новаго фасона спичечницы до машины, дѣлающей двадцать тысячъ папиросъ въ часъ. Бразвлецъ продавалъ за нѣсколько милліоновъ шесть золотыхъ пріисковъ, одинъ богаче другого, и громадное помѣстье, на берегу рѣки Уругвай, настоящій рай на землѣ. Группа англичанъ хлопотала о концессіи конной желѣзной дорогѣ по бульварамъ, другая стремилась прорыть каналъ гдѣ-то на югѣ, третья предлагала углубить портъ въ Калэ, употребляя для этой цѣли морскія волны. Какой-то испанецъ желалъ открыть въ Марокко казино и игорный домъ, т. е. мавританскій Монако. Каждый день въ этомъ удивительномъ караванъ-сараѣ появлялись дюжины аферистовъ, съ таковымъ же числомъ проэктовъ въ своихъ карманахъ или чемоданахъ, а вокругъ ихъ, какъ мухи вокругъ меда, лѣпились туземные или натурализованные аферисты, которыхъ въ Парижѣ массы.
Въ описываемый нами день, въ началѣ октября, когда изъ дверей столовой выходили послѣдніе изъ завтракавшихъ, и стрѣлки на часахъ, намѣренно отстававшихъ, показывали пять минутъ третьяго, одинъ господинъ сидѣлъ за отдѣльнымъ столикомъ на терасѣ. Онъ уже болѣе получаса смотрѣлъ съ видимымъ нетерпѣніемъ на постоянно двигавшуюся толпу. Вокругъ него раздавались въ шумномъ, но смутномъ говорѣ слова: "концессія", "банкъ", "желѣзная дорога", "привилегія", "руда" и имена крупныхъ государственныхъ людей или финансовыхъ тузовъ.
Слуга, которому очень не нравилось, что столъ и стулъ занималъ господинъ, ничего не требовавшій, два раза подходилъ къ нему и спрашивалъ, не угодно ли кофе, ликера или сигаръ. Но господинъ отказывался отъ всего безмолвнымъ жестомъ, который во второй разъ принялъ столь рѣзкій и повелительный характеръ, что слуга, оскорбленный въ своихъ самыхъ сердечныхъ чувствахъ, удалился, бормоча сквозь зубы:
-- Проклятый еврей!
Это замѣчаніе не дѣлало чести его прозорливости по части этнологіи, и единственнымъ его изви неніемъ можетъ служить то обстоятельство, что для слуги отеля или ресторана посѣтитель, ничего не требующій, всегда еврей.
Но этотъ господинъ, конечно, не былъ евреемъ. Сидя за отдѣльнымъ столомъ и посматривая съ нетерпѣніемъ то на большіе стѣнные часы, то на свои карманные, то на лѣстницу, онъ, очевидно, былъ иной расы, болѣе смѣлой и рѣшительной, но въ то же время менѣе хитрой и вкрадчивой, чѣмъ еврейская.
Впрочемъ, трудно было опредѣлить въ точности, къ какой національности онъ принадлежалъ. Одѣтъ онъ былъ парижаниномъ, хотя слишкомъ изысканно относительно шляпы, сапогъ и сюртука, который туго охватывалъ широкую талію пятидесятилѣтняго кутилы. Роста онъ былъ средняго, коренастый, а рука его, маленькая, бѣлая, покоилась на желѣзномъ столикѣ съ небрежной граціей, которая положительно была недоступна нѣмцу, англичанину или американцу. Онъ комкалъ длинными пальцами лайковую сѣрую перчатку, выставляя напоказъ кольцо съ большимъ изумрудомъ. Въ другой рукѣ, обтянутой перчаткой, онъ держалъ трость съ великолѣпнымъ набалдашникомъ, въ видѣ шара изъ ляписъ-лазури, вокругъ которой извивалась золотая змѣя. Отъ времени до времени онъ разсѣянно подносилъ набалдашникъ къ своимъ губамъ, потомъ вынималъ часы и свѣрялъ ихъ съ большими стѣнными часами отеля.