Джентльменъ былъ не еврей. Довольно трудно было разгадать, кто это былъ. Одѣтъ онъ былъ какъ парижанинъ, правда, съ легкими преувеличеніями, что было особенно замѣтно на шляпѣ, сапогахъ и перехватѣ сюртука посрединѣ -- утверждать, что у него имѣется талья, значило бы льстить ему; по фигурѣ, онъ смотрѣлъ человѣкомъ лѣтъ пятидесяти, который "пожилъ". Онъ былъ ниже средняго роста и сильно сложенъ. Правая рука его легко покоилась на маленькомъ желѣзномъ столикѣ, черезъ край котораго свѣшивалась кисть ея, небольшая, бѣлая, но мускулистая. Онъ вертѣлъ между пальцами свѣтло-сѣрую перчатку, и этимъ движеніемъ выказывалъ кольцо съ крупнымъ изумрудамъ. Другая рука была небрежно перекинута черезъ спинку стула, на которомъ онъ сидѣлъ бокомъ, рука эта была въ перчаткѣ, двумя пальцами ея онъ держалъ трость, съ великолѣпныхъ шаромъ изъ лаписъ-лазули, обвитымъ золотой змѣей вмѣсто набалдашника. Набалдашникъ этотъ онъ, въ разсѣянности, отъ времени до времени сосалъ, потомъ отнималъ отъ губъ, вынималъ карманные часы, взглядывалъ и на стѣнные, и снова предавался размышленіямъ.
Всякій, кто случайно взглянулъ бы на этого человѣка, прошелъ бы мимо съ убѣжденіемъ, что онъ очень некрасивъ, но артистъ былъ бы пораженъ мощью, которая сказывалась во всѣхъ чертахъ его.лица. Вотъ онъ снялъ шляпу, мы можемъ изучать его. Лицо это довольно большое; впечатлѣніе это, быть можетъ, усиливается округленностью линій. Его высокому лбу соотвѣтствуетъ широкій, почти квадратный подбородокъ. Густые, черные волосы, съ очень легкой просѣдью, покрываютъ его большую голову. Цвѣтъ лица у него смуглый, но яркій румянецъ играетъ на щекахъ, до половины которыхъ доходятъ короткіе, англійскіе бакенбарды. Нижняя часть лица и губы чисто выбриты, ротъ маленькій, но суровый, съ полной, слегка нависшей верхней губой. Его темныя, красиво очерченныя брови нависли надъ черно-карими глазами -- глазами, въ которыхъ заключается странная, магнетическая сила. Невозможно читать въ этихъ глазахъ, такъ какъ цвѣтъ ихъ и выраженіе, повидимому, никогда не мѣняются. Какое бы душевное волненіе ни сказывалось въ остальныхъ чертахъ, въ сжатіи ноздрей большого носа, въ какой-то игрѣ бровями, въ глазахъ ничего прочесть нельзя было. Они оставались темными и загадочными.
Часы показываютъ четверть третьяго, половину. Люди приходятъ и уходятъ. Джентльменъ надѣлъ шляпу, еще разъ взглянулъ на свои часы, но тутъ взглядъ его упалъ на фигуру, проходившую подъ аркой, которая составляла входъ въ ресторанъ.
Онъ быстро встаетъ, и сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, снимаетъ шляпу и протягиваетъ вновь прибывшему обѣ руки, т.-е. въ сущности два пальца, такъ какъ въ одной держитъ шляпу, въ другой -- палку.
-- Наконецъ, г. Дюмарескъ! Я боялся, что не увижу васъ сегодня, я ждалъ цѣлый часъ,-- сказалъ онъ на отличномъ, французскомъ языкѣ, хотя съ яснымъ иностраннымъ акцентомъ.
-- Тысячу извиненій, г. Космо,-- отвѣчалъ парижанинъ:-- но я былъ занятъ нашимъ дѣломъ. У меня отъ разговоровъ пробудилась жажда. Сядемъ, выпьемъ чего-нибудь. Что прикажете?
-- Ничего, благодарю васъ, я никогда не ѣмъ и не пью въ недоказанное время.
-- Diable! Вы пуританинъ или фратеръ? Garèon, рюмку вермута.
Слуга пріостановился и взглянулъ на своего жида.
-- А monsieur?-- наивно спросилъ онъ.