Онъ потрепалъ ее по блѣдной щекѣ своей большой, толстой рукой, пригладилъ ея роскошные, свѣтло-каштановые волосы, распущенные по плечамъ и просто связанные на затылкѣ голубой лентой. Прелестно сшитый пеньюаръ изъ бѣлаго кашемира съ шелковой, отдѣлкой, окутывалъ ея тонкій станъ.
-- Сесиль, мое сокровище,-- сталъ онъ.-- Ты у меня взрослая, тебѣ почти двадцать-два года.
-- Больше, папа, мнѣ исполнилось двадцать два года три года тому назадъ.
-- Знаю, знаю, и старикъ-отецъ, Сесиль, все становится старѣе и старѣе -- сѣдѣетъ, толстѣетъ съ каждымъ днемъ, походка его не такъ тверда, какъ бывало. Онъ не можетъ вѣчно жить.
Ока схватила его то руку.
-- Ты не боленъ, папа? Ничего не случилось?
-- Здоровехонекъ,-- засмѣялся Динандье.-- Но, Сесиль, это не можетъ длиться долго. Я долженъ подумать о твоей будущности, дитя. Ты втрое меня моложе. Что съ тобой будетъ, когда меня не станетъ?
-- Но я совершенно довольна, папа. Мнѣ ничего не надо. Еслибь Господу угодно было взять тебя, мнѣ осталась-бы религія. Я и тогда могу быть счастлива, служа Богу и молясь за тебя.
На глазахъ толстяка навернулись слезы. Волненіе не давало ему выговорить слова.
-- Ты огорченъ, отецъ, ты плачешь?