Глаза Тадди сверкали, голова горѣла. Подобные разговоры рѣдки въ юные годы и когда они случаются, то имѣютъ громадную важность. Въ эпоху юности потокъ энтузіазма стремится быстро, глубоко, бурно и безъ опредѣленной цѣли. Бросая взглядъ на прошедшую жизнь, каждый искренній умъ можетъ указать на старинное, теперь пустое русло, по которому нѣкогда пламенно несся потокъ энтузіазма, нынѣ обмелѣвшій или вовсе высохшій.
Но не будемъ далѣе нарушать тайны подобнаго святого общенія двухъ душъ, матери и сына; довольно и того, что мы узнали направленіе мыслей юнаго Тадди и могучее развитіе ума мистрисъ Джобсонъ. Съ этой минуты мать и сынъ пошли далѣе въ умственной области рука въ руку.
Начиная съ этого времени, Тадди Джобсонъ сталъ жить какой-то пламенной лихорадочной жизнью, которая очень удивляла всѣхъ окружавшихъ его. Докторъ тревожно слѣдилъ за нимъ, особливо его брови сдвигались, когда блѣдный мальчикъ сидѣлъ за своими книгами до поздней ночи или мать приносила его тетрадки, на которыхъ записаны были его рукой стихи и отдѣльныя фразы, что доказывало, какъ глубоко онъ начиналъ размышлять. Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ сильный, здоровый мальчикъ и страстно любилъ всѣ физическія упражненія. Теперь, когда Томъ Скирро вышелъ изъ школы, онъ сдѣлался между учениками facile princeps, какъ говорили римляне; его зоркій, живой взглядъ, красивое лицо, замѣчательная сила, непреодолимое мужество, а главное, сметливый, быстрый умъ обворожали нетолько товарищей, но и старшихъ. Поэтому, Тадди прежде, чѣмъ достигъ четырнадцати лѣтъ и отправился въ университетъ, былъ чѣмъ-то болѣе простого ученика для Роджера и маленькаго сынишки для его родителей. Не слѣдуя въ этомъ примѣру отца, онъ совершенно тихо занялъ принадлежавшее ему мѣсто первенца въ семьѣ; всѣ дѣти, начиная отъ свѣтлокудрой Этель, второй представительницы Джобсоновъ, до крошки Голля, названнаго въ честь полковника Гарри Джобсона, второго брата доктора, служившаго съ честью въ Индіи, повиновались ему слѣпо, хотя онъ обходился съ ними очень нѣжно, выказывая, однакожь, гдѣ было нужно силу воли; при этомъ онъ былъ готовъ сдѣлать для нихъ все. Мы уже видѣли, что Роджеръ болѣе всѣхъ окружающихъ Тадди ощущалъ на себѣ его вліяніе. Полудикая, полуженственная натура мальчика находила сочувственный отголосокъ въ сердцѣ учителя. Они вмѣстѣ гуляли, катались въ лодкѣ, постоянно разговаривали о всевозможныхъ, часто очень глубокомысленныхъ предметахъ. Роджеръ никогда не насиловалъ и не подстрекалъ искуственно его ума, но и не сдерживалъ свободнаго полета его мыслей, хорошо зная, что случайныя паденія птенца, научающагося летать, только укрѣпляютъ его крылья.
Два письма, написанныя и полученныя въ продолженіи этихъ лѣтъ, раскажутъ лучше всего, что произошло въ семьѣ.
" Фоллирой, Ньюстритъ
Рождество, 18..
Мой милый Тадди,
Желаю тебѣ веселыхъ святокъ! Вотъ я и у милой мамы и тети Изабеллы. Я старалась быть какъ можно счастливѣе. Но когда я посмотрю на трауръ, который мы носимъ по бѣдномъ отцѣ и вспомню, что братъ Гарри воюетъ въ Сѣверо-западной Индіи, сестра Сузи больна на мысѣ Доброй Надежды, безумный Дикъ странствуетъ на кораблѣ гдѣ-то въ Китайскомъ морѣ, маленькій Балли уже три года покоится послѣднимъ сномъ на военномъ кладбищѣ въ Ямайкѣ, а вы всѣ, столь дорогіе моему сердцу, такъ далеко отъ меня, то мнѣ становится грустно. Какъ странно, не правда ли, что мы разстались? Я помню какъ мы на прошломъ Рождествѣ веселились. Я часто думаю о тебѣ, Тадди, и почему-то увѣрена, что ты будешь великій человѣкъ! Маріанна вѣроятно скажетъ, что мнѣ не слѣдовало бы это говорить, но ты знаешь, Тадди, что мы съ тобою скорѣе братъ и сестра, чѣмъ тетка и племянникъ. Всѣ самые свѣтлые дни моей жизни соединены съ памятью о тебѣ. Я просто ребенокъ и меня всѣ здѣсь называютъ Малюткой. Но ты не можешь себѣ представить, какъ я много читаю, и какъ я стала умна. Я научилась по-французски у одной француженки, мужъ которой, англичанинъ, умеръ, оставивъ ее безъ куска хлѣба и съ маленькимъ ребенкомъ. Г-жа де-Ласси -- потому что она снова приняла свое прежнее имя -- очень пріятная и умная особа. Она какъ будто замѣняетъ мнѣ тебя, мой милый Тадди, хотя она гораздо, гораздо хуже тебя. Она застѣнчива, а ты смѣлый, она боится воды и мама не позволяетъ мнѣ одной кататься въ лодкѣ по нашей маленькой рѣчкѣ! О! еслибы ты только могъ пріѣхать сюда, какъ мы были бы съ тобой счасливы! Мы изслѣдовали бы всю нашу рѣчку и вверхъ, и внизъ, мы гуляли бы въ лѣсу и ты читалъ бы мнѣ въ слухъ, какъ помнишь, бывало, послѣ моего пробужденія отъ моего страннаго, долгаго сна. Я часто думаю объ этомъ ужасномъ времени и не понимаю, что такое было со мною. Иногда мнѣ кажется, что я была просто сумасшедшая, но никто не хочетъ мнѣ этого объяснить. А потомъ какая свѣтлая, счастливая жизнь потекла для меня. Какъ вы всѣ были добры! А ты, Тадди, какъ много помогъ мнѣ образоваться, и теперь всѣ увѣряютъ, что я стала умницей. Конечно, я никогда не буду такой умницей, какъ ты, но я могу любить не хуже тебя, и ты для меня дороже всѣхъ на свѣтѣ. Я ставлю точку, милый Тадди, и это значитъ поцѣлуй для тебя.
Скажи милой Маріаннѣ, что тутъ случилась осенью очень забавная исторія. Она, бывало, часто говорила намъ всѣмъ о своемъ старомъ другѣ, лэди Пилькинтонъ. Ну, однажды утромъ я гуляла въ маленькомъ саду передъ нашимъ домомъ, было очень тепло, и я безъ шляпы срывала розы, какъ вдругъ передъ рѣшеткой остановилась карета и изъ нея вышли красивый, высокой старикъ съ сѣдыми усами и дама съ очень красивымъ, гордымъ лицомъ и бѣлымъ какъ снѣгъ волосами. Въ первую минуту я хотѣла убѣжать, потому что была одѣта по утреннему, по эта дама устремила на меня такой нѣжный взглядъ, что я не могла двинуться съ мѣста. Я вся задрожала, мнѣ показалось, что я гдѣ-то ее прежде видѣла и мое сердце какъ-то странно сжалось. Должно быть на моемъ лицѣ выразилось, волненіе, потому что она бросилась ко мнѣ и прежде, чѣмъ я успѣла произнести хоть одно слово, обняла меня и осыпала поцѣлуями.
-- О милое, дорогое дитя мое! воскликнула она нѣжнымъ трогавшимъ сердце голосомъ.