-- Я ихъ приправляю млекомъ доброты; оно и остроумно и не больно. Но наша природа до того злая, что подобнымъ жаломъ можно побудить человѣка къ дѣятельности скорѣе, чѣмъ аргументами или просьбами. Сатиры, сарказмы, эпиграммы, діатрибы, памфлеты, паскинады, каррикатуры, всевозможные виды искусства поднимать на смѣхъ человѣка дѣйствуютъ гораздо сильнѣе самыхъ пламенныхъ рѣчей и самыхъ логичныхъ доводовъ. Сатира точитъ и уничтожаетъ общественное зло, памфлетъ лишаетъ власти могущественнаго министра, эпиграмма колеблетъ тронъ короля и шутка уничтожаетъ власть женщины.
-- Вы дали мнѣ мысль. Я убью моихъ издателей эпиграммой.
-- О, нѣтъ, не дѣлайте этого. Свѣтъ всегда предпочтетъ Варраву вамъ. Для вѣрнаго успѣха сарказма, онъ долженъ быть обращенъ противъ человѣка, котораго весь свѣтъ ненавидитъ или готовъ возненавидѣть. Конечно, вы съумѣли бы написать ловкую эпиграмму на Пильбюри, но онъ только смѣялся бы въ кулакъ; свѣтъ даже не улыбнулся бы, а ваши собратья авторы сказали бы, что вы человѣкъ слишкомъ самолюбивый...
-- Довольно! воскликнулъ Джобсонъ, затыкая себѣ уши:-- я не могу здѣсь далѣе оставаться. Атмосфера этой комнаты пропитана эгоизмомъ и свѣтской мудростью. Мнѣ теперь ясно, что въ Лондонѣ нельзя сдѣлать ничего хорошаго.
-- Нѣтъ, другъ мой, попытайтесь. Всѣ шансы за васъ.
Когда Джобсонъ выбѣжалъ изъ комнаты, Виннистунъ сказалъ себѣ съ сверкающими глазами:
-- Онъ сдѣлаетъ много хорошаго, если только его пылъ можно будетъ сдержать благоразуміемъ.
-- Тетя Берта, произнесъ Тадди, разсказавъ ей о всемъ случившемся:-- я рѣшительно не понимаю, что сталось сегодня съ Виннистуномъ. Я никогда не видалъ его такимъ строгимъ и саркастичнымъ.
-- Это потому, что онъ тебя любитъ, Тадди, отвѣчала Берта, пристально смотря на него.
Глаза ея блестѣли, щеки пылали румянцемъ. Она въ эту минуту показалась Джобсону прелестнѣе, чѣмъ тогда, когда онъ не зналъ чему это приписать.