Я не могу вамъ сказать, какое глубокое впечатлѣніе произвелъ на меня этотъ городъ; я точно также былъ пораженъ Лондономъ, когда увидалъ его вперине. Представьте себѣ, какъ долженъ подѣйствовать Парижъ на образованнаго человѣка, пріѣхавшаго изъ Канады.
Здѣсь такъ весело и вмѣстѣ такъ грустно. Въ моихъ глазахъ грустный элементъ преобладаетъ.
На бульварахъ выстроены лари, какъ на англійскихъ ярмаркахъ и въ нихъ многочисленные торговцы продаютъ etrennes, т. е. подарки на новый годъ; цвѣты, апельсины, картонажи и разныя бездѣлушки. Очень интересно и трогательно наблюдать за этими мелкими продавцами. Несмотря на морозъ, мужчины въ блузахъ или легкихъ пальто, женщины безъ шляпъ и въ вязанныхъ фуфайкахъ сверхъ легкихъ платьевъ. Всѣ они, стоя или сидя зазываютъ покупателей, громко выкрикивая свой товаръ. Многіе изъ этихъ бѣдняковъ ставятъ все на карту въ эту недѣлю, такъ какъ ярмарка продолжается только недѣлю. Нѣкоторыя сцены щемятъ сердце. Часто, проходя мимо, вы не обращаете вниманія на крикливаго шарлатана, продающаго чудодѣйственныя средства отъ мозолей, или юмористичнаго торговца апельсиновъ, поэтически расхваливающаго свой товаръ, вокругъ которыхъ стоятъ толпы зѣвакъ, и останавливаетесь передъ скромной лавчонкой, гдѣ за прилавкомъ, на которомъ выложены самыя простыя, дешевыя вещи, виднѣется блѣдное, испитое лицо, ясно разсказывающее мрачную повѣсть горя и нищеты. Это лицо бываетъ и молодое, часто хорошенькое, и старое, морщинистое; нерѣдко на рукахъ бѣдной женщины плачетъ голодный, холодный ребенокъ. Вотъ сидитъ на открытомъ войдухѣ старикъ и передъ нимъ на деревянномъ столикѣ, освѣщенномъ бумажнымъ цвѣтнымъ фонарикомъ, красуется около дюжины маленькихъ деревянныхъ медвѣдей, издающихъ слабый звукъ, въ видѣ рычанія, когда откроешь имъ ротъ. Голова старика печально поникла, его мутные глаза смотрятъ уныло на свой товаръ, нисколько не уменьшающійся; голодомъ и отчаяніемъ дышетъ вся его фигура. Надежда, которою онъ питался съ утра, совершенно исчезла, холодъ становится все чувствительнѣе, чѣмъ болѣе приближается ночь и, наконецъ, огласивъ воздухъ послѣднимъ призывомъ покупателей, какимъ-то хриплымъ визгомъ, онъ медленно свертываетъ свой товаръ и, взявъ подъ мышку столикъ и стулъ, отправляется въ свое убогое жилище, гдѣ его ждетъ не теплая постель и вкусный ужинъ, а, можетъ быть, холодная и голодная семья, которая цѣлый день молилась о счастливомъ результатѣ этого дня. Еще безнадежный день, еще ночь страданій и горя, еще шагъ къ той безднѣ, за предѣлами которой уже нѣтъ никакой надежды!
О, тетя Берта, мое сердце обливается кровью при видѣ подобныхъ зрѣлищъ. Если есть милосердный Богъ на небѣ, то зачѣмъ Онъ терпитъ на землѣ столько горя, столько нищеты, переносимыхъ мужественно, терпѣливо? Отчего слезы никогда не осушаются? Если я не могу смотрѣть на все это безъ сердечныхъ мукъ, то какъ же милосердный Богъ... Но вы, вѣроятно, скажете, что грѣшно такъ говорить; я знаю, пасторы учатъ женщинъ подобному нераціональному взгляду на эти жгучіе вопросы. Я желаю одного: знать и чувствовать правду. Въ этихъ веселыхъ улицахъ подобныя грустныя зрѣлища наполняютъ мое сердце такими смутными вопросами, на которые, я боюсь, не съумѣютъ мнѣ отвѣтить ни разумъ, ни вѣра. Чѣмъ объяснить существованіе подобныхъ, ни въ чемъ неповинныхъ и несчастныхъ съ колыбели людей? Поговорите объ этомъ съ Виннистуномъ. Онъ удивительно ловко бросаетъ за бортъ пасторовъ и остается вѣренъ религіознымъ принципамъ. Ему слѣдовало бы быть епископомъ, но его тогда сожгли бы за ересь. Поклонитесь ему, и проч. и проч.".
"Т. Дж.".
-----
Парижъ, 5-го января 18 --
Любезный Виннистунъ,
Вотъ мы здѣсь, и продѣлываемъ Парижъ; мой благородный патронъ, я и его вѣрный фактотумъ Вансъ. Послѣдній великолѣпенъ. Онъ не знаетъ ни слова по французски. "Это языкъ не джентльмэнскій, сэръ, говоритъ онъ:-- я никогда не видывалъ ни одного порядочнаго англійскаго джентльмэна, который умѣлъ бы на немъ выражаться. Честный англійскій ротъ, сэръ, не можетъ такъ картавить, это языкъ не для людей, а для обезьянъ".
Поэтому, онъ упорно говоритъ по англійски съ всѣми содержателями отелей, почталіонами и горничными; послѣднимъ онъ какъ-то умѣетъ втолковать чего хочетъ. Мой славный, милый дядя, по правдѣ сказать, знаетъ очень мало по французски, но гордиться своими знаніями и не совѣстится говорить.