III.
Да! Это Бопсъ!
Веселая на взглядъ дама, преслѣдуемая по пятамъ сметливимъ Тимпани, прошла по Бичъ-Стритъ съ ея узенькимъ, мокрымъ тротуаромъ, мрачными, зловонными лавками, закоптѣлыми окнами и забрызганными грязью стѣнами, повернула въ Дрюри-Лэнъ съ многочисленными кабаками, лавками стараго платья, зловѣщими закоулками, откуда глазѣли представители человѣческой жизни всѣхъ возрастовъ, въ лохмотьяхъ и съ непечатной бранью на устахъ, миновала большой уродливый театръ, пересѣкла Ковентгарденскій рынокъ и вошла въ узкій переулокъ, съ двумя большими гостинницами на углу, какъ бы оберегавшими въ видѣ сторожей входъ въ этотъ адъ. Да, эти узкія ворота не вели въ царствіе небесное. Нищета мрачно глядѣла изъ всѣхъ дверей и оконъ; нищетой несло отъ узкихъ тротуаровъ и отъ грязной мостовой, на которой стояло вѣчное черное, зловонное болото. Тутъ валялись и тряпки, битая посуда, бумажки, раковины отъ устрицъ, капустныя кочерыжки, обрѣзки рѣпы, кости, дохлыя кошки. И по всему этому бѣжала и катилась лондонская жизнь, лондонская торговля, такъ какъ Крукъ-Стритъ былъ ближайшій проходъ изъ западной части города въ восточную. Кромѣ того, эта улица была любимой стоянкой для разнощиковъ и торговцевъ. Какое дѣло было Крукъ-Стриту, что часто топтали его мостовую аристократы, геніи, благодѣтели? Они спѣшили пройти мимо, закрывая глаза, затыкая носъ, и Крукъ-Стритъ оставался по прежнему жизненной клоакой, неочищенной, неподлежащей очисткѣ. Почти цѣлый день тутъ виднѣлись бросившія якорь въ жидкой грязи ручныя тележки мелкихъ торговцевъ, продававшихъ бракъ съ Ковентгарденскаго рынка: гнилую капусту, высохшіе кокосовые орѣхи, переспѣвшіе тепличные ананасы съ скрывающейся въ нихъ холерой, дряблую рѣпу, завядшіе стебли ревеня, поблекшіе цвѣты, заплѣснѣвшія ягоды, однимъ словомъ все, отъ чего отвернулись бы изысканные носы и сытые желудки, но еще служащее приманкой для носовъ и желудковъ, давно потерявшихъ всякое чутье. Дѣйствительно, это былъ странный уголокъ среди великолѣпной столицы. Если случайно проходившій тутъ франтъ не боялся зловонія и пинковъ "черни", то съ любопытствомъ останавливался передъ лавками, которыя представляли интересное зрѣлище. Въ мясной, отвратительный рядъ висящихъ по стѣнамъ тушей убитыхъ животныхъ привлекалъ жадные взгляды голодныхъ плотоядныхъ, уже отрубленные и приготовленные къ продажѣ куски мяса украшали входъ въ лавки, на подоконникахъ лежали дешевые остатки тушей; обрѣзки, объѣдки, почти падаль, изъ-за которыхъ упорно торговались блѣдныя, грязныя женщины съ нѣсколькими мѣдными монетами въ рукахъ. Рядомъ, въ булочной, виднѣлись груды черствыхъ хлѣбовъ, которые легко было купить, но тяжело ѣсть, и кучи каменныхъ кэковъ, пышекъ, загаженныхъ мухами пряниковъ, пирожковъ съ вареньемъ, покрытыхъ густымъ слоемъ пыли, которая, вмѣстѣ съ копотью и эссенціей лондонскаго тумана, придавала особый ароматъ всѣмъ этимъ произведеніямъ.
Въ Крукъ-Стритѣ всегда была толпа странная, смѣшанная, грязная, больная на взглядъ, покрытая лохмотьями, жадно смотрѣвшая въ мутныя окна лавокъ, и шумно обсуждавшая дороговизну завядшихъ овощей или различнаго мелкаго товара, который предлагали случайно попавшіе въ эту улицу разнощики.
Вы удивлялись откуда брались всѣ эти фигуры! Боже мой, и какія еще фигуры! мрачныя, душу раздирающія, одѣтыя, или лучше увѣшанныя грязными лохмотьями! Женщина, этотъ образецъ красоты, изящества и нѣжности являлась здѣсь въ самомъ грубомъ отвратительномъ экземплярѣ, въ разорванной, грязной юбкѣ, въ стоптанныхъ ботинкахъ съ торчащими наружу пальцами, съ нечесанными, всклоченными волосами, съ синякомъ подъ глазомъ и неприличными шутками или уличной бранью на устахъ.
Въ этотъ мрачный переулокъ углубилась веселая дама.
На правой сторонѣ виднѣлась лавка довольно невзрачная, но все-таки для подобной мѣстности не лишенная нѣкоторыхъ претензій. Большое окно было наполнено старыми и новыми сапогами. На выдающихся балкахъ, грустно напоминавшихъ о висѣлицѣ, торчали длинные сапоги на толстыхъ подошвахъ, а на крючкахъ вокругъ двери были развѣшаны башмаки и туфли. Издали запахъ кожи и ваксы предупреждалъ васъ объ этой лавкѣ.
Надъ дверью виднѣлась надпись почернѣвшими золотыми буквами на черномъ фонѣ: "Бопсъ". Но хозяинъ лавки не понадѣялся на эту надпись, которую могъ прочесть только очень зрячій человѣкъ. На домѣ, между окномъ лавки и вторымъ этажемъ, красовалась длинная громадная вывѣска съ слѣдующими словами, написанными бѣлыми буквами на красномъ фонѣ:
Да! Это Бопсъ
Такимъ образомъ, для всякаго разумнаго человѣка не было сомнѣнія, что это лавка Бопса. Всякой легкомысленный скептикъ, склонный не довѣрять "вѣчнымъ истинамъ" и готовый отрицать существованіе Бопса, его лавки или близкаго соотношенія между ними, каждый смѣльчакъ, дерзавшій утверждать, что эта лавка Смита или Броуна, долженъ былъ замолчать передъ этой краснорѣчивой вывѣской.