Но сердце ея билось, виски стучали и потокъ бурныхъ идей проносился въ головѣ. Далеко скрытая, смутная мысль, которой она никогда не дозволяла принять образную форму, вдругъ рельефно выяснилась и всецѣло овладѣла ею.
Что она сказала лорду Сваллотэлю?
-- Никто другой объ этомъ не подумалъ бы, а если бы и подумалъ, то даю вамъ слово...
Была-ли это неправда? Неужели никто другой не подумалъ бы объ этомъ? А еслибы онъ подумалъ, то дѣйствительно-ли ея сердце было такъ свободно, какъ она увѣряла? Напротивъ, это сердце, съ неожиданной дикой энергіей и несмотря на всѣ усилія увѣрить себя въ нелѣпости и безнадежности подобной мысли, громко говорило: нѣтъ. И горе овладѣло ею, и рыданія сперлись въ ея груди. Что она сдѣлала? Вѣдь все можетъ случиться на семъ свѣтѣ. А она дала слово...
Долго лежала она неподвижно; въ сердцѣ ея происходила страшная борьба. Раздался звонокъ къ завтраку, но она его не слыхала.
Много прошло времени, прежде чѣмъ она успокоилась; но когда спокойствіе ее посѣтило, то мирное, полное, совершенное.
-- Такова воля судьбы, сказала она, вставая: -- развѣ я до сихъ поръ не была счастлива? Зачѣмъ нарушать это счастье тѣнью глупой страсти?
Она позвонила горничную и стала одѣваться. Ей всего пріятнѣе было бы подышать воздухомъ въ паркѣ, но ея племянникъ, она знала, былъ слишкомъ занятъ, чтобы поѣхать съ нею верхомъ, а другого кавалера не было подъ рукою. Минуты двѣ она колебалась между гуляльнымъ костюмомъ и домашнимъ платьемъ, но кончила тѣмъ, что выбрала послѣднее. Душевное волненіе совершенно улеглось въ ней, и она сдала въ архивъ сцену съ лордомъ Сваллотэлемъ. Ей было жаль молодого человѣка, но она говорила себѣ, что такой практическій юноша вскорѣ найдетъ средство утѣшиться отъ потери старухи. Что же касается до болѣе глубокаго чувства, на время поколебавшаго все ея существо, то она съумѣла снова его схоронить въ нѣдрахъ своего сердца. Взглядъ ея былъ мягкій и спокойный, какъ всегда, и если лицо ея было блѣднѣе обыкновеннаго, то это лишь придавало ей большую прелесть.
Сойдя внизъ въ гостинную и не чувствуя желанія читать, она сѣла къ фортепьяно и начала разсѣянно перелистывать ноты. Она не была блестящей музыкантшей, но голосъ ея отличался чистотой и гибкостью. Пѣла она обыкновенно простенькіе романсы, обращая болѣе вниманія на мелодію, чѣмъ на слова. Перебравъ нѣсколько тетрадокъ, она остановилась на одномъ романсѣ, слова котораго написалъ Тадди Джобсонъ, а музыку одинъ изъ ихъ пріятелей. Какъ-то машинально она поставила эти ноты на пюпитръ и, наигрывая однимъ пальцемъ аккомпаниментъ, начала пѣть въ полголоса. Во всякое другое время, она замѣтила бы съ благоразуміемъ женщины ея лѣтъ, какъ глупы были сантиментальности, распѣваемыя въ этомъ романсѣ, но теперь ей этого не пришло и въ голову. Мало по малу, голосъ ея пріобрѣталъ все большую силу, не теряя своей нѣжной прелести, и въ каждой нотѣ слышалось не художественное исполненіе артиста, а искренній лепетъ души.
Послѣдній куплетъ громко раздался въ комнатѣ: