-- Джобсонъ, сказалъ его другъ, послѣ нѣкотораго молчанія:-- это не спроста, какъ говорятъ въ Сити. Или кто-нибудь очернилъ васъ въ его глазахъ, или миссъ Чайльдерлей нашла себѣ другого жениха болѣе по сердцу.

-- А можетъ быть и то и другое, воскликнулъ Джобсонъ съ напряженнымъ смѣхомъ.

-- Конечно. Теперь я могу вамъ сказать, что Чайльдерлей очень разсердился на васъ за вашу книгу и открыто высказывалъ въ клубѣ свое неудовольствіе.

-- А мнѣ какое до этого дѣло! произнесъ Джобсонъ, вспыхнувъ:-- неужели вы думаете, всѣ Чайльдерлей и всѣ богатыя невѣсты на свѣтѣ могли бы заставить меня измѣнить хоть одно слово въ книгѣ, которую я написалъ по убѣжденію и долгу совѣсти? Если странная перемѣна въ отношеніяхъ мистера Чайльдерлея ко мнѣ объясняется этой причиной, то я ни мало не сожалѣю о нашемъ разрывѣ.

-- Вы сказали то, что я всегда ожидалъ отъ васъ, Джобсонъ. Ваша книга -- произведеніе честнаго человѣка, опередившаго свое время; я глубоко уважаю васъ и сердечно благодарю за этотъ смѣлый подвигъ. Но я не могу скрыть отъ васъ, что, напечатавъ ее, вы нѣсколько затормозили свою карьеру.

-- А я долженъ всегда имѣть въ виду только карьеру Тадеуса Джобсона?

-- Такъ думаетъ свѣтъ. Человѣкъ, дѣйствующій слишкомъ искренно и непримѣняющійся къ обстоятельствамъ, считается безтактнымъ, непрактичнымъ. Въ сущности, тутъ есть доля правды. Такой человѣкъ не можетъ идти въ ногу съ большинствомъ. Вы другъ и усыновленное дѣтище виговъ, по преимуществу людей умѣренныхъ и трезвыхъ. Вы блестите и сверкаете среди старомодныхъ, тихихъ людей и они, ослѣпленные вашимъ лучезарнымъ сіяніемъ, приходятъ въ ужасъ и поднимаютъ крикъ. Вы то, что принято называть геніемъ. А геніи и виги такъ же мало соединимы какъ огонь и вода. Торіи признаютъ геніевъ и пользуются ими. Радикалы покланяются имъ, но для виговъ они не имѣютъ никакой цѣны.

-- Однако, вы вчера вечеровъ соглашались, что моя книга имѣла большой успѣхъ.

-- Да, литературный, но въ политическомъ отношеніи, это ошибка. Я зато ее и привѣтствую съ такой радостью. Эта книга будущаго. Она дышетъ искренностью и правдою, а это также ошибка. Чтобъ окончательно убить любимую идею въ глазахъ практичныхъ, дѣловыхъ, любящихъ деньги англичанъ, стоитъ только назвать ее сантиментальной. Величайшій геній, литературный или политическій, потеряетъ все свое значеніе какъ только будетъ доказано, что онъ энтузіастъ. Англичане обожаютъ силу и благоразуміе, а французы умъ и блескъ. Большинству англичанъ нужны трезвыя, благоразумныя идеи, т. е. по просту избитыя, черствыя, буржуазныя.

-- Зачѣмъ же они читаютъ мою книгу?