Геніи въ наши дни должны говорить съ міромъ, снявъ шляпу, преклонивъ колѣно и въ самомъ заискивающемъ тонѣ или напротивъ вступить съ нимъ въ открытую борьбу и заставить силою подчиниться ихъ власти. Эту истину понялъ нѣкто, по имени Дизраэли, и велъ упорную борьбу въ то самое время, когда Джобсонъ также бралъ съ боя каждый шагъ на пути къ своей цѣли. Но для нашего героя борьба была труднѣе: ему мѣшали, его задерживали принципы. Онъ боролся за добро, за правду, боролся честнымъ, благороднымъ оружіемъ. Онъ зналъ, что дѣйствуетъ искренно, но враги называли его лицемѣромъ и, что еще хуже, гаеромъ.
Вѣрнѣе всего описалъ тогдашнее положеніе Джобсона его отецъ.
Въ семьѣ Джобсоновъ уже была вторая титулованная особа. Сэръ Артуръ Джобсонъ, первый министръ Канады, пріѣхалъ въ Лондонъ съ политическимъ порученіемъ. Благоразумный, видный обходительный, онъ произвелъ хорошее впечатлѣніе на оффиціальныя сферы. Его умѣренные взгляды вызвали общее сочувствіе въ Англіи, гдѣ уважаютъ умѣренность болѣе геніальности.
"Чѣмъ глубже я изучаю характеръ нашего милаго сына, писалъ онъ женѣ:-- тѣмъ болѣе радуюсь и безпокоюсь. Какъ широки, свободны и благородны его взгляды! Онъ дышетъ энтузіазмомъ, а разговоръ его блещетъ умомъ и силой. Но онъ слишкомъ смѣлъ и отваженъ. Я намекнулъ ему объ этомъ вчера ночью. Я былъ въ палатѣ и слушалъ пренія о тайной подачѣ голосовъ, которую двое или трое радикаловъ выдвигаютъ впередъ, какъ единственное средство уничтожить подкупы на выборахъ. Рѣчь Тадди была по формѣ великолѣпна, краснорѣчива и строго логична; отрадно было слушать его послѣ пустыхъ, цвѣтистыхъ фразъ его противниковъ. Но онъ недовольствовался защитой поддерживаемаго имъ принципа. Онъ пошелъ далѣе. Онъ сталъ настаивать на расширеніи избирательныхъ правъ, на распространеніи въ народѣ серьёзнаго образованія, на освобожденіи земли и на тому подобныхъ революціонныхъ мѣрахъ, которыя привели бы насъ Богъ знаетъ куда. Подобная рѣчь, да еще произносимая молодымъ человѣкомъ, неимѣющимъ значительнаго политическаго или общественнаго положенія, вызвала конечно, неодобреніе и насмѣшки большинства палаты. Но я удивился, какъ онъ увѣренъ въ себѣ; онъ пришелъ ко мнѣ на галлерею пэровъ и съ улыбкой сказалъ:-- "Вы видите, отецъ, что не къ чему быть пророкомъ; я сегодня боролся со звѣрями". Я ничего не отвѣчалъ. Но мое сердце было переполнено и я боюсь, что слезы выступили на моихъ глазахъ. Рядомъ съ нами сидѣлъ лордъ Кэнамъ, очень образованный и любезный молодой джентльмэнъ; хотя онъ въ очень холодныхъ отношеніяхъ съ Тадди, но ради старой дружбы между нашими семьями, принялъ меня очень радушно. Лэди Пилькинтонъ говоритъ, что между ними были непріятности по поводу какой-то француженки mademoiselle де-Лосси, о которой, помнишь, такъ много намъ писала Берта. Я не спрашивалъ подробностей, такъ какъ молодые люди всегда остаются молодыми людьми. Но при первомъ нашемъ свиданіи, лордъ Кэнамъ сказалъ мнѣ: "Вы, вѣроятно, знаете, что мы съ вашимъ сыномъ не такіе друзья, какъ прежде. Онъ сталъ революціонеромъ, намъ даже неловко встрѣчаться и мы разошлись. Вамъ бы слѣдовало его урезонить. Вѣдь онъ портитъ себѣ карьеру; съ его блестящими способностями онъ могъ бы достигнуть всего". Я вспомнилъ эти слова лорда Кэнама, когда онъ, услыхавъ замѣчаніе Тадди, презрительно взглянулъ на него. Тадди это замѣтилъ, но остался совершенно спокойнымъ. Онъ или удивительно владѣетъ собою, или чрезвычайно добродушенъ, или, какъ говорятъ враждебныя ему газеты, страшно самонадѣянъ. Послѣдняго, конечно, ни ты, ни я не допустимъ въ нашемъ сынѣ. У него есть одно рѣдкое и очень важное для общественнаго дѣятеля качество: онъ совершенно хладнокровно относится къ своимъ многочисленнымъ и злобнымъ критикамъ, не читаетъ ихъ статей и никогда имъ не отвѣчаетъ, что еще болѣе ихъ сердитъ.
"Возвращаясь домой изъ палаты я позволилъ себѣ указать ему на излишнюю горячность его рѣчи и на то, что онъ вообще своими крайними взглядами портитъ себѣ карьеру и возбуждаетъ въ политическихъ кружкахъ сомнѣніе насчетъ его здраваго смысла, играющаго въ Англіи первую роль. Онъ выслушалъ меня спокойно и потомъ, остановившись, воскликнулъ: "Къ чему ведетъ ваша рѣчь? Вы, желая мнѣ добра, упрекаете меня за то, что я говорю открыто, прямо и искренно то, что думаю. Вы принимаете сторону моихъ друзей, смотрящихъ на меня какъ на сумасшедшаго и вѣчно проповѣдующихъ мнѣ важность великой добродѣтели -- благоразумія. Но, простите меня, то, что вы называете благоразуміемъ, но моему, есть лицемѣріе и трусость. Вы хотите, чтобъ я, убѣжденный въ справедливости извѣстныхъ идей, которыми будетъ руководствоваться слѣдующее поколѣніе, не исполнялъ своего долга, не старался бы всѣми силами распространить эти идеи, а прикинулся бы, что вѣрю въ идеи и принципы, мнѣ вполнѣ антипатичныя, только для того, чтобъ получить высокое мѣсто на государственной лѣстницѣ. Признаюсь, я очень самолюбивъ и вполнѣ убѣжденъ, что могу достичь, какъ говорятъ мои друзья, высокого поста, но въ настоящее время это возможно только дорогой цѣной: я долженъ пожертвовать честью, совѣстью и христіанскимъ долгомъ. Мои друзья вамъ скажутъ, что не стоитъ портить блестящей карьеры и брать на себя роль пророка изъ-за такихъ избитыхъ и пустыхъ идей, какъ тѣ, которыя я защищаю. Я вполнѣ сознаю, что неспособенъ на такую великую роль, но твердо рѣшился говорить и дѣйствовать согласно моимъ убѣжденіямъ и никогда не буду лицемѣромъ и льстецомъ, хотя бы мнѣ за это обѣщали портфель перваго министра".
"Тутъ же на улицѣ я обнялъ его и прижалъ къ своей груди.
"Сынъ мой, сказалъ я:-- я заслужилъ твой упрекъ. Прости меня. Ты благороднѣе и честнѣе меня. Мнѣ далеко до тебя". Онъ отвѣчалъ на это очень нѣжно: "Нѣтъ, милый отецъ, вы напрасно заставляете меня краснѣть. Я не заслужилъ вашихъ похвалъ. Я очень слабъ. Не надо имѣть большой силы, чтобъ исполнить свой долгъ. Истинный путь не трудно найти и не трудно идти по немъ. Вотъ людямъ хитрымъ и ловкимъ, обманывающимъ свое поколѣніе, работа потруднѣе. Я живу для будущаго, а они для настоящаго".
"Такимъ образомъ, милая Маріанна, мы должны быть благодарны Богу, что Онъ послалъ намъ такого сына. Если онъ и дуракъ, какъ его многіе называютъ, то дуракъ благородный. Прочти это письмо нашему другу Роджеру; онъ будетъ въ восторгѣ и, быть можетъ, признаетъ, что его уроки принесли достойный плодъ".
Изъ этихъ словъ сэра Артура Джобсона ясно видно, что нашъ герой игралъ одинокую роль на политической аренѣ, къ величайшему сожалѣнію его друзей и къ презрительной радости его враговъ. Онъ страдалъ отъ обычнаго геніямъ удѣла -- его не понимали.
Но рѣдкіе геніи находились въ такомъ благопріятномъ положеніи для достиженія своей цѣли, какъ Джобсонъ. Онъ женился на богатой и наслѣдовалъ значительное состояніе. Генералъ сэръ Гарри Джобсонъ уже четыре года, какъ покоился въ могилѣ. Онъ исчезъ изъ "сей юдоли плача" очень оригинально. Спустя годъ послѣ разрыва Джобсона съ миссъ Чайльдерлей, генералъ сдѣлался жертвою мучительнаго и опаснаго недуга, который, однако, далъ ему много времени на устройство своихъ дѣлъ. Онъ написалъ очень длинное и цвѣтисто выраженное духовное завѣщаніе, по которому оставилъ порядочныя суммы своему слугѣ Вансу и старому другу майору Толбойсу, который вскорѣ затѣмъ умеръ отъ запоя, а все остальное свое состояніе раздѣлилъ на двѣ части между Бертою и Тадеусомъ Джобсономъ.