Поздно вернулся въ свою спальню Джобсонъ. Онъ нашелъ жену не въ постелѣ; она сидѣла одѣтая у стола, на которомъ горѣла лампа. Выраженіе ея лица было твердое, рѣшительное. Онъ посмотрѣлъ на нее пристально. Каждый сознавалъ, что наступила роковая минута кризиса.
-- Ты еще не ложилась? спросилъ Джобсонъ какъ бы съ удивленіемъ.
-- Да, я ждала тебя. Скажешь ты мнѣ что-нибудь?
-- Мнѣ нечего говорить. Лучше молчать. Ты меня глубоко огорчила. Я боюсь дать волю языку.
-- Я тебя не понимаю.
-- Такъ ты легкомысленнѣе, чѣмъ я думалъ. Я открылъ сегодня роковую тайну: ты не можешь истинно любить меня. Это вполнѣ доказываютъ твои слова. Ты даже меня не уважаешь. Чувства, овладѣвшія тобою въ послѣднія недѣли, не соотвѣтствуютъ моему понятію о бракѣ.
-- Мнѣ нѣтъ никакого дѣла до твоихъ идеаловъ, отвѣтила Сильвія: -- я вѣрю только въ практическій здравый смыслъ. Еслибъ у тебя было поболѣе здраваго смысла, и ты не гонялся бы за идеалами, то мы не находились бы теперь въ такомъ печальномъ и дурацкомъ положеніи.
Джобсонъ пожалъ плечами.
-- Что же такого печальнаго и дурацкаго въ нашемъ положеніи?
-- Что? Все. Ты, умный человѣкъ, становишься посмѣшищемъ всего свѣта и источникомъ непріятностей для твоихъ друзей. Ты не слушаешь совѣтовъ твоихъ доброжелателей и играешь въ руку врагамъ; ты жертвуешь интересами твоей жены и дѣтей, въ погонѣ за какими-то идеалами; моя мать и отецъ огорчены и оскорблены твоими поступками и ихъ неизбѣжными слѣдствіями. Подумай только, что коверлейскій епископъ отказывается обѣдать въ деканскомъ домѣ потому, что подъ его кровомъ находится человѣкъ, который въ его глазахъ хуже безбожника...