Послѣднія слова онъ произнесъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ.
-- Я не могу покинуть отцовскій домъ, изгнанная, проклятая, отвѣчала Сильвія, дрожа всѣмъ тѣломъ, но все-таки рѣшительнымъ тономъ.
-- Но, дѣля съ мужемъ его счастливую и несчастную судьбу, ты не можешь поступить дурно. Ты сама мнѣ сказала, что я долженъ уѣхать отсюда -- какъ же ты хочешь остаться?
-- Потому что ты обращаешься со много, какъ съ ребенкомъ. Ты даже не позволяешь мнѣ имѣть свое сужденіе о твоихъ ошибкахъ, а я вполнѣ убѣждена, что ты сдѣлалъ ужасную, непоправимую ошибку, чтобы не сказать хуже, напечатавъ эту книгу. И ты отказываешься повиниться въ этой ошибкѣ и загладить ее. Твоимъ упорствомъ ты ставишь моихъ родителей и меня въ фальшивое положеніе. Какъ могу я жить счастливо съ тобою, пока между нами существуетъ такой глубокій разладъ?
-- Ты именно высказала то, что я думалъ, слушая тебя, произнесъ Джобсонъ съ тяжелымъ вздохомъ: -- ты права. Мы не можемъ счастливо жить вмѣстѣ, пока между нами существуетъ такой глубокій разладъ.
Съ этими словами онъ ушелъ въ свою туалетную комнату и заперъ за собою дверь.
Сильвія была поражена роковымъ окончаніемъ этой сцены. Сердце ея замерло при мысли о возможныхъ послѣдствіяхъ. Еслибы ея любовь къ мужу была пламеннѣе и искреннѣе, а ея практическій здравый смыслъ не такъ холоденъ, то она въ эту критическую минуту бросилась бы къ Джобсону, умоляя прижать ее снова къ своему сердцу и позволить ей раздѣлять его жизнь, его цѣли и стремленія. Но она не была достаточно слаба, чтобы уступить. Фибры ея натуры были такъ же тверды и жестки, какъ фибры той дубовой двери, за которой онъ приготовлялся покинуть ее, изгнанный изъ лона своего семейства ея эгоизмомъ, холодностью и непреодолимымъ упорствомъ. Она увѣрила себя, что не можетъ уступить, и дѣйствительно, еслибъ она уступила, то вѣчно чувствовала бы себя побѣжденной. Страхъ подобнаго униженія превозмогъ въ ней чувство любви и долга къ мужу.
Онъ взялъ сакъ-вояжъ съ своими вещами и пошелъ пѣшкомъ на сосѣднюю станцію желѣзной дороги, не простившись ни съ деканомъ, ни съ мистрисъ Бромлей и не сказавъ болѣе ни слова своей женѣ. Онъ только зашелъ въ дѣтскую и со слезами на глазахъ поцѣловалъ своихъ дѣтей, которыхъ ему не суждено было болѣе видѣть.
IV.
Вексель.