Раскаяніе и искупленіе.
Волосы Дэвида Роджера снова отросли. По прежнему курчавыя пряди гордо осѣняли его блѣдный лобъ, вились надъ его большими ушами и ласкали его загорѣлую шею. Какъ всегда блестѣли его голубые глаза и голосъ звучалъ глубокими, мягкими нотами. Но въ лицѣ Дэвида Роджера произошла перемѣна, ясная для всѣхъ его учениковъ. Вѣчная улыбка, игравшая на его большихъ подвижнымъ устахъ, исчезла и, какая-то невѣдомая рука придала большую нѣжность всѣмъ его чертамъ, осѣнивъ вмѣстѣ съ тѣмъ его лобъ облакомъ грусти, которымъ дышало все его существо. Съ живой, инстинктивной чуткостью юныхъ сердецъ, вся школа замѣтила эту перемѣну въ Дэвидѣ, и ученики, не понимая ея внутренняго смысла, хотя всѣ знали о событіяхъ, перевернувшихъ вверхъ дномъ Корнваль, всѣ подъ рядъ, за исключеніемъ развѣ безнадежнаго негодяя Тома Скирро, вели себя очень тихо и обходились съ учителемъ чрезвычайно нѣжно. Въ этомъ поколѣніи учениковъ стало обычаемъ любить большого Дэви и быть добрымъ къ нему. Онъ долго болѣлъ и уѣзжалъ на время изъ Корнваля, куда вернулся совераіенно измѣнившимся человѣкомъ.
Тадди Джобсонъ, имѣя сердце мягкое и впечатлительное, чувствовалъ особое влеченіе къ учителю. Дэвидъ это замѣчалъ. Влеченіе это выражалось въ нѣжномъ пожатіи руки, когда мальчику удавалось застѣнчиво сунуть свои пальцы въ громадную ладонь учителя, въ яблокѣ или грушѣ, которая лежала иногда по утрамъ на каѳедрѣ, и въ улыбкѣ Тадди, когда Дэви, взявъ таинственное приношеніе, говорилъ лукаво: "Славная штука! благодарю невѣдомаго благодѣтеля"; наконецъ, въ удивленномъ, сочувственномъ взглядѣ, который слѣдилъ за учителемъ въ тѣ минуты, когда онъ, поддерживая руками голову и какъ будто просматривая тетрадки учениковъ, уносился далеко своими мыслями. При этомъ, во всемъ лицѣ его выражалось горе и въ глазахъ, обычно столь свѣтлыхъ, пробѣгала тѣнь. Если тогда случалось Роджеру взглянуть на Тадди, а это бывало не рѣдко, то онъ говаривалъ, покраснѣвъ:
-- Джобсонъ, работайте прилежнѣе, сэръ.
И Тадди, вспыхнувъ, какъ молодая дѣвушка, принимался за свой урокъ, но отъ времени до времени все-таки смотрѣлъ изъ подлобья на учителя.
Страшная пустота, происшедшая въ сердцѣ Дэвида, казалось, не могла никогда наполниться. Отъ него отлетѣлъ нетолько образъ Сисели, но идеалъ чистой, святой любви. Въ небольшомъ кругу дѣятельности Дэви, онъ никогда не встрѣчалъ болѣе прелестнаго, благороднаго и достойнаго любви существа. Сисели такъ укоренилась въ его сердцѣ, какъ брильянтъ въ своей золотой оправѣ, и когда она исчезла, то нечѣмъ было наполнить пустого отверстія. Но въ его сознаніи эта пустота имѣла страшную притягательную силу. Онъ хотѣлъ отвернуться отъ нея и не могъ. Сила воли въ немъ улетучилась, и его наболѣвшая душа находила какъ бы наслажденіе въ горькихъ воспоминаніяхъ о потерянномъ. Въ такихъ условіяхъ, присутствіе Тадди и сочувствіе, выражаемое имъ, было почти единственнымъ утѣшеніемъ для Роджера. Сознавъ это, онъ старался отъ него освободиться, но оно сдѣлалось для него необходимостью. Мальчикъ заставилъ его полюбить себя. Онъ одинъ могъ отвлечь хоть на минуту взоры Дэвида отъ роковой пустоты его сердца.
Это взаимное сочувствіе между учителемъ и ученикомъ было тѣмъ искреннѣе и глубже, что оно было безмолвно. Такимъ образомъ они стали друзьями. Ученикъ былъ живой, горячій, учитель -- пламенный, вспыльчивый. Онъ иногда бывалъ жестокъ съ Скирро, когда этотъ негодяй выходилъ изъ границъ и такъ рьяно ударялъ его по пальцамъ линейкой, что тотъ кричалъ и сжимался отъ боли. Но легкомысленный Тадди, нервная подвижность и словоохотливость котораго была иногда очень непріятна Роджеру, постоянно отдѣлывался одними замѣчаніями.
-- Джобсонъ! сэръ! восклицалъ учитель нѣжнымъ голосомъ мольбы:-- будьте тихи! Вы знаете, что я не могу васъ бить, сэръ.
Дѣло въ томъ, что Дэви былъ человѣченъ, а безусловная справедливость не человѣчна {Это единственная автобіогафическая черта, которую я позволилъ себѣ ввести въ настоящій разсказъ. Добрый старый Дэви! Мой Дэви Роджеръ былъ шотландецъ и точно такой человѣкъ, какимъ я описалъ учителя моего героя. Я былъ уродливый мальчишка, вѣчно болтавшій и не сидѣвшій на мѣстѣ ни минуты, хорошо учившійся, но самый большой шалунъ въ школѣ, bête noire учителей. Но Дэви, человѣкъ женатый и не имѣвшій никакого особаго горя, меня очень любилъ и часто, прося меня ограничить свои выходки, говорилъ:
-- Дж. сэръ! Будьте тихи! Вы знаете, что я не могу васъ ударить.