Тогда я накупил себе все образцовые произведения остроумия и юмора, которые когда-либо были напечатаны, и мужественно прошел это испытание. Они, правда, нагнали на меня тоску, но не в должной степени.
В начале последней недели, совершенно отчаявшись, я пошел к редактору и сообщил ему обстоятельства дела.
-- Что с вами сделалось?-- сказал он. -- Вы так ловко писали эти вещи! Подумали ли вы о бедной девушке, любящей одного молодого человека, который уехал и не вернется уж никогда, а она все ждет и ждет, отказываясь от замужества, и никто не знает, что сердце ее разбито?
-- Конечно! -- воскликнул я, немного раздосадованный. -- Неужели, вы думаете, я не знаю азбуки своего ремесла?
-- Прекрасно,--заметил он:--почему же вы не пишете?
-- Потому что. -- отвечать я, -- брачные сюрпризы встречаются теперь на каждом шагу. Отсюда много трогательного не выжмешь!
-- Ну, а что вы скажете. -- задумчиво заметил он: -- о том, как умирающее дитя просит всех близких не плакать и тут же на их глазах кончается?
-- О, избавьте меня от этого! -- проворчат я брезгливо. -- Всюду такая пропасть этих детей. Они только и делают, что ревут и разоряют своих родителей на башмаки.
Мой редактор согласился, что, действительно, настроение мое не подходит для того, чтобы писать чувствительные детские рассказы.
Он спросил меня, какого я мнения о старце, который в ночь под Рождество проливает слезы над полуистлевшими любовными письмами. Я сказал, что я уже думал об этом и признал старца идиотом.