Таинственный "он", разговор с которым привел к таким дурным последствиям, был дальний родственник мистера Корнера, некий Билль Дамон, старший штурман парохода "Фортуна". Мистер Корнер не видал его с самого детства, как вдруг случайно столкнулся с ним и тот памятный день на Лиденхолль-Стрите.
"Фортуна" на следующее утро должна была покинуть доки, направляя свой путь в Южную Америку, так что до новой встречи опять могли пройти года.
Мистер Дамон заявил, что Судьба, столь неожиданно бросившая их в объятия друг друга, ясно выражала этим, что они должны по-товарищески пообедать вместе в капитанской каюте "Фортуны". Соответственно этому мистер Корнер вернулся в контору, послал домой записочку с необыкновенной вестью, что вернется не раньше десяти часов, и в половине седьмого направил свои стопы -- в первый раз со времени свадьбы -- в сторону противоположную от дома и супруги.
Оба друга беседовали о разных разностях. А позже у них зашла речь о возлюбленных и женах.
Штурман Дамон, по-видимому, обладал в этой области обширным и разнообразным опытом. Приятели говорили -- или, вернее, говорил один штурман, а мистер Корнер только слушал -- о тёмно-оливковых красавицах испанках, о чернооких страстных креолках и белокурых Юнонах калифорнийских долин. У штурмана была своя теория относительно обращения с женщинами: теория, тщательно испытанная и с успехом применявшаяся им на практике -- поскольку можно было верить рассказам мистера Дамона. Перед мистером Корнером открылся новый мир, где очаровательные женщины с собачьей преданностью боготворили мужчин, которые, хотя и отвечали им взаимностью, но всё-таки умели, быть их повелителями. Мистер Корнер, сначала слушавший с холодным неодобрением, но постепенно разгоревшийся до пламенного воодушевления, сидел, как зачарованный. Только время положило, наконец, предел, рассказам штурмана о своих любовных похождениях. В одиннадцать часов повар напомнил, что капитан и лоцман каждую минуту могут вернуться на пароход. Удивившись позднему времени, мистер Корнер долго и нежно прощался со своим родственником, а затем нашел, что Екатерининские доки самое запутанное место, из которого он когда-либо пытался выбраться. Под фонарем на Минори-Стрите мистеру Корнеру вдруг пришло в голову, что он человек, не оцененный по достоинству. Мистрис Корнер никогда не говорила и не делала всего того, чем красавицы Юга хоть в слабой степени старались выразить свою жгучую страсть в людям, которые -- насколько мог судить мистер Корнер -- были ничем не лучше его самого. Слезы выступили на глаза мистера Корнера при мысли о словах и поступках его жены. Заметив, однако, что полицейский с любопытством поглядывает на него, он смахнул слезы и поспешил дальше. На платформе вокзала Мэншен-Хауз, где всегда очень грязно, мысли о нанесенных ему обидах вернулись с новой силой. Почему в мистрис Корнер нет и следа собачьей преданности?
"Вина в этом всецело моя" -- с горечью говорил он себе. "Женщина любит своего повелителя, таков её инстинкт", задумчиво рассуждал он сам с собой. "Чёрт побери, сомневаюсь, чтобы она и полдня помнила, что я её повелитель".
-- Ступай прочь! -- сказал мистер Корнер отроку тщедушного вида, остановившемуся перед ним с открытым ртом.
-- Я ужасно люблю слушать, -- заявил тщедушный отрок.
-- А кто тут разговаривает? -- осведомился мистер Корнер.
-- Вы, сэр, -- ответил отрок.