-- Предпочел бы заработать его....
-- Брось свое городское наречие и заговори по-беркширски. Я дам тебе, когда выучишься, полсоверена. Выговаривай букву г.
-- А вы уверены, что это будет по-беркширски? -- спросил он. Очевидно, какая-то подозрительность у него врожденная черта.
-- Может быть и не на совсем чистом беркширском наречии,-- согласился я, добавив: -- Это в литературе такой язык называют "наречием". И на двенадцать миль вокруг его понимают. Он должен возбуждать чувство сельской простоты. Как-никак, это не язык лондонского предместья, на котором ты объясняешься.
Я еще раз обещал ему время от времени шиллинг в виде поощрения. Он обещал зайти вечером за книжками, которые, как я надеялся, должны были помочь ему. Затем я вернулся в коттедж и позвал Робину. Она ответила мне как будто виноватым тоном. Ей показалось, что я уже давно зову ее. Когда я объяснил ей, что этого не было, она сказала:
-- Как странно! Я уже больше часа как говорила Веронике: "Папа зовет". Должно быть, мне пригрезилось.
-- Ну, теперь проснись. Сойди вниз и взгляни, что случилось с твоей проклятой коровой.
-- А! -- воскликнула Вероника.-- Она пришла?
-- Пришла. Уже давно. По ее мнению, ее следовало бы подоить несколько часов тому назад.
Робина ответила, что придет сию минуту.