-- Хорошо бы нам всем быть писателями,-- сказала Вероника.
-- Хорошо бы если бы мы все были писателями,-- поправила ее Робина.-- Когда ты научишься выражаться грамматически? Но, как видишь, этого нет. И ты, и я, и Дик,-- все мы заурядные смертные. Мы должны размышлять и стараться быть благоразумными. Точно так же, когда папа выходит из себя -- или делает вид, что выходит из себя -- в том виноват его литературный темперамент. Это делается помимо его воли.
-- Разве многое делается помимо воли, когда человек писатель? -- спросила Вероника.
-- Да, очень многое,-- подтвердила Робина.-- Писателей нельзя судить по обыкновенной мерке.
Они повернули к огороду -- малина как раз поспела,-- и окончание разговора пропало для меня.
Я заметил, что в продолжение нескольких дней после того Вероника часто запиралась в классной с тетрадкой, а с моего стола исчезали все карандаши. Но один из них, самый удобный для меня, я решил по возможности отыскать. Инстинкт привел меня в святилище Вероники. Я увидал, что она сосет мой карандаш, погрузившись в задумчивость. Она объяснила мне, что пишет пьеску.
-- Ведь дети заимствуют у отцов? -- спросила она.
-- Вот ты заимствуешь; только этого не следует делать без спроса. Я не раз говорил тебе, что это единственный карандаш, которым я могу писать,-- ответил я.
-- Ах, я вовсе не о карандаше,-- объяснила свою мысль Вероника.-- Я спрашиваю, перейдет ли ко мне твой литературный талант?
Удивительна, если хорошенько раздумать, подобная оценка публикой писателя.