-- Да уж слишком часто это случается,-- проворчала Вероника.-- Бывает иногда, что, право, со всеми ними забудешь, как ходишь: на ногах или на голове.
-- У них намерение хорошее, Вероника,-- сказал я.-- Когда я был мальчиком, я думал так же, как и ты. Но теперь...
-- А ты всегда делал как все? -- прервала Вероника.
-- Я-то? Сколько помню, из рядов не выдавался. Если не в одном, то в другом.
-- И тебя это не бесило? -- допрашивала Вероника.-- Когда у тебя сначала добивались узнать, что ты можешь сказать, да зачем ты это сделал, а потом, когда ты пытался объяснить все, тебя не слушали?
-- Что меня больше всего сердило,-- сознался я,-- у меня это осталось в памяти -- так это как они целые полчаса толковали между собой, а потом, когда я намеревался одним словом направить их на путь истинный, обращались против меня и задавали мне трепку за то, что я смею "рассуждать".
-- Если б только хотели выслушать, еще нашлась бы возможность заставить понять, в чем дело,-- жаловалась Вероника.-- Да куда тебе! Толкуют себе, сами, в конце концов, не зная о чем, и потом тебя же обвиняют, что устали из-за тебя.
-- Знаю, это всегда так кончается,-- согласился я.-- Говорят: "Надоело толковать с тобой!" Как будто нам не надоело слушать их.
-- А потом, если станешь думать,-- продолжала Вероника,-- тебе говорят, что "нечего думать!" А если ты не думаешь и случайно покажешь это, тогда укоряют: "Отчего же ты не думаешь?" Будто мы никогда не можем сделать того, что следует. Есть с чего прийти в отчаяние.
-- А сами как будто всегда правы,-- дополнил я.-- Если случится разбить стакан, сейчас говорится: "Кто поставил стакан здесь?" Точно кто-то поставил его здесь нарочно и превратил в невидимку. Как можно требовать с таких людей, чтоб они видели стакан в шести дюймах от своего носа на том месте, где стакану и надлежало стоять. Послушать их, так можно подумать, что стакану вовсе не место на столе. Если мне случалось разбить его, по моему адресу кричали: "Ах, ты косолапый! Будешь обедать в детской". Если старшие засовывали куда-нибудь собственные вещи, всегда раздавалось: "Кто копался в моих вещах? Кто тут хозяйничал?" Наконец, когда вещь бывала найдена, с негодованием вопрошали, кто положил ее туда. Если случалось, что я не мог разыскать вещи по той простой причине, что кто-нибудь взял ее или перенес на другое место, то где бы ее ни спрятали, там ей и надлежало находиться, а я оказывался идиотом, что не знал того.