-- Ты хочешь сказать: как он поступал, милый, -- засмеялась жена, делая ударение на слове "поступал".
-- А теперь всё кончено, и мы освободимся от него. Я думаю, голубчик, что, если бы разобраться как следует, всё дело оказалось бы в его печени. Помнишь, Джордж, в первый же день, когда мы увидели его, я обратила твое внимание на его желчный вид, и на то, какой у него несимпатичный рот. Тут уж сам человек ничего не может поделать, милый. На таких людей надо смотреть с точки зрения их страданий и пожалеть их.
-- Я бы простил ему все его грубости и несправедливости, если бы они, по-видимому, не доставляли ему наслаждения, -- сказал церковный староста. -- Но, как ты справедливо говоришь, милочка, он теперь уходит, и я молю Создателя лишь об одном: чтобы нам никогда больше не попадался подобный субъект.
-- И ты пойдешь со мной к нему, Джордж,-- настаивала добрая мистрис Пэнникуп. -- Он всё-таки был нашим викарием в течение трех лет и, что бы он ни говорил, ему, бедному, всё же, должно быть, тяжело уезжать с сознанием, что все рады его уходу.
-- Ладно, но только я не буду говорить того, чего не чувствую, -- поставил условием мистер Пэнникуп.
-- Прекрасно, милый, лишь бы ты не высказывал своих истинных чувств, -- засмеялась жена. -- И мы оба будем сдерживать себя, что бы он ни говорил, -- заметила она дальше. -- Помни, что это в последний раз.
Намерения мистрис Пэнникуп были добрые и истинно-христианские. Его преподобие Август Крэкльторп, в ближайший понедельник собирался покинуть Уайчвуд, чтобы никогда больше не возвращаться туда -- как искренно надеялись сам Крэкльторп и все его прихожане. Обе стороны ничуть не старались скрыть взаимную радость, с которой они смотрели на предстоящую разлуку. Август Крэкльторп, вероятно, был бы прекрасным слугою церкви -- скажем -- в каком-нибудь приходе Ист-Энда, пользующемся дурной репутацией, или в отдаленной миссионерской станции среди языческих племен. Там его врожденный инстинктивный антагонизм против всех и вся, его непоколебимое презрение ко взглядам и чувствам других людей, его глубокое убеждение, что все, кроме него, всегда и во всем были и будут неправы, в свази с доблестным решением смело говорить, и поступать соответственно сему убеждению--были бы вполне уместны. Но в маленьком Уайчвуде, живописно расположенном среди Кентских холмов, любимом местопребывании удалившихся от дел коммерсантов, старых дев си скромными привычками и исправившихся членов богемы, проявляющих стремление к респектабельности,-- эти качества приводили лишь к скандалам и раздорам.
За последние два года прихожане Крэкльторпа, поддерживаемые и всеми остальными жителями Уайчвуда, которым когда-либо приходилось иметь дело с сим почтенным джентльменом, старались путем ясных намеков и косвенных внушений дать ему понять свою искреннюю, возрастающую с каждым днем, антипатию к нему, как к пастору и человеку. Дело кончилось официально объявленным ему решением прихожан отправить депутацию к епископу, в виду недействительности всех других мер. Это заставило почтенного Крэкльторпа понять, что, в качестве духовного руководителя и пастора Уайчвудской общины он потерпел полное фиаско. Он постарался обеспечить за собой заботу о других душах, и старания его увенчались успехом. В ближайшее воскресенье он собирался сказать прощальную проповедь, успех которой, по-видимому, обещал быть полным во всех отношениях.
Прихожане, не посещавшие церковь в течение многих месяцев, хотели насладиться приятным чувством, что слушают почтенного Августа Крэкльторпа в последний раз. Крэкльторп приготовил проповедь, которая по своей откровенности и прямоте, безусловно, должна была оставить неизгладимое впечатление. У прихожан Уайчвуда били свои грешки, как и у всех нас. Почтенный Крэкльторп льстил себя надеждой, что не забыл ни одного из них, и с предвкушением будущей радости заранее рисовал себе, какое чувство вызовут в слушателях все его замечания, от "первого" до "шестого и последнего".
Но всё дело испортила излишняя импульсивность маленькой мистрис Пэнникуп. Когда Августу Крэкльторп доложили в среду, что мистер я мистрис Пэнникуп явились к нему с визитом, он через четверть часа вошел в гостиную, холодный и суровый и, не подавая руки, попросил как можно короче изложить, по какому случаю его побеспокоили. Мистрис Пэнникуп заранее приготовила речь, точь-в- точь такую, какая требовалась, и не больше.