-- Да, весьма разрушительный.
Бутлеръ и Буффъ продолжаютъ идти. Но позвольте на одинъ моментъ, созерцательный читатель. Посмотрите внимательнѣе на этихъ людей въ то время, какъ они удаляются. Неужели вы не въ состояніи, даже безъ нашего предисловія, по ихъ манерамъ и по ихъ осанкамъ, опредѣлить ихъ характеры? Взгляните на Джона Бутлера: толстенькій, приземистый человѣкъ, въ платьѣ изъ чернаго съ искрой сукна, въ шляпѣ гладкой и лоснистой, какъ вороново крыло; воротникъ его окаймленъ бѣлымъ какъ снѣгъ полотномъ; онъ идетъ по тротуару какъ по аллеѣ, пролегающей въ его собственномъ паркѣ; въ каждомъ членѣ, въ каждомъ движеніи, въ каждомъ жестѣ этого человѣка вы замѣчаете спокойствіе и самодовольствіе. Теперь взгляните на Буффа. Хотя онъ цѣлой головой выше своего патрона, но ростъ его не бросается въ глаза; онъ не идетъ по землѣ, но касается ея, какъ будто съ позволенія; при этомъ кажется, что всѣ суставы его сжимаются, какъ будто онъ принаравливается сократить себя передъ размѣрами своего спутника. Идти выпрямись, въ полный свой ростъ, кажется для него величайшею дерзостью, онъ гнется и корчится, какъ говорится, изъ одной учтивости; по его понятіямъ, превратиться въ нуль было бы немного больше, чѣмъ оказать должное почтеніе своему товарищу. Не обращайте вниманія на пальто Адама Буффа: оно просто до крайности и представляетъ собою типъ нищеты. Не смотрите на его шляпу: на своемъ вѣку она безчисленное множество разъ испытала на себѣ вліяніе дождливыхъ и бурныхъ погодъ. Зажмурьте глаза наполовину изношенной подошвы его сапога на лѣвой ногѣ. Посмотрите только на человѣка или на этихъ двухъ человѣкъ и скажите намъ, развѣ вы не видите передъ собой благоденствующаго патрона, который выманилъ какого-то бѣдняка, холоднаго и голоднаго, вытащилъ его изъ его уголка вкуснымъ запахомъ предстоящаго обѣда. Такъ ли это? Нѣтъ, не такъ: это просто философъ ведетъ философа.
Иди, иди, Адамъ Буффъ! не помышляй о мальчишкѣ, который станетъ катить свой обручъ иногда подлѣ тебя, иногда передъ тобой, а иногда и позади тебя; не сердись на него: онъ совсѣмъ не то, чѣмъ кажется, совсѣмъ не то, не какой нибудь школьникъ съ перепачканнымъ лицомъ, но сама фортуна подъ маской. Обручъ -- это ея страшное колесо, и ты отнынѣ ея избранный любимецъ.
"Помилуйте! да у него рубашки нѣтъ на плечахъ!" Какъ часто это указаніе рисуетъ передъ нами самую печальную, самую тяжелую картину человѣческихъ лишеній. Чувство состраданія къ ближнему невольнымъ образомъ пробуждается въ насъ, и мы готовы сокрушаться и оплакивать жертву. Такъ точно и теперь мы всѣ готовы оплакивать Адама Буффа; а между тѣмъ онъ, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, при всѣхъ своихъ лишеніяхъ, былъ богатѣйшій человѣкъ. Правда, пожаръ предшествовавшей ночи надѣлъ на нашего героя самую холодную рубашку, какою даже нищета не прикрываетъ человѣческое тѣло, а все же, подобно трехъ-пробному золоту, Адамъ вышелъ изъ огня чистъ и блестящъ.
ГЛАВА II.
-- А! вотъ и пожарище! воскликнулъ мистеръ Бутлеръ, остановясь и обращая вниманіе Адама на дымящіяся развалины.-- Ахъ, Боже мои! и въ самомъ дѣлѣ весьма большой пожаръ.
И оба философа остановились и съ весьма различными ощущеніями задумались надъ сценой опустошенія. Мистеръ Бутлеръ осматривалъ ее съ спокойствіемъ философа, ничего не потерявшаго чрезъ это бѣдствіе; онъ переносилъ свой взоръ отъ закоптѣлыхъ стѣнъ на тлѣющія бревна съ удивительнымъ присутствіемъ духа. Адамъ въ этомъ отношеніи былъ слабѣе; на лицѣ его замѣтно было душевное волненіе въ то время, какъ онъ отыскивалъ мезонничикъ своей прачки среди пятидесяти обитаемыхъ уголковъ, совершенно открытыхъ теперь для любопытныхъ.
-- Вчера прекрасное имущество, а теперь, сказалъ мистеръ Бутлеръ, втягивая въ носъ щепотку табаку: -- груда развалинъ.
-- Все превратилось въ трутъ и прахъ, вскричалъ Буффъ, размышляя о своей собственной невозвратной утратѣ.
-- Да; тяжело такъ неожиданно разставаться съ домашними пенатами, тяжело видѣть свой домъ, полный до этого всѣхъ прелестей семейнаго быта, видѣть его въ пламени, какъ костеръ, сжигающій Феникса, замѣтилъ мистеръ Бутлеръ весьма глубокомысленно. -- Въ такую жестокую погоду остаться, быть можетъ, безъ рубашки!.