-- Это, что меня разъ, поймали за томъ, что я, какъ они говорятъ, искажалъ надгробные камни. А какъ бы ты думалъ, что они называютъ "искажалъ"? То, что я Сёкки Сандерса имя написалъ надъ головками нѣсколькихъ херувимовъ.
-- Не скажу, чтобъ это было хорошо, отвѣчалъ Дёбльбренъ: -- это матушка назвала бы язычествомъ.
-- Ну, видишь, люди разно думаютъ, отвѣчалъ Снёбъ,-- Какъ бы то ни было они говорятъ -- ужь если я былъ такимъ еретикомъ (такъ меня назвали), что рѣшился писать чужія имена на надгробныхъ камняхъ, то вѣрно не задумаюсь и играть на кладбищѣ. Такъ вотъ поэтому-то и засадили меня сюда.
-- Это не доказательство, замѣтилъ Дёбльбренъ.
-- Такъ я и говорилъ имъ. "Допустимъ, говорю, первый проступокъ, все-таки это еще не игра." Ну, судья засмѣялся и отдалъ меня педелю, а тотъ и заперъ меня въ эту деревяшку. Но все таки, видишь ли... Джекъ Робинсъ (опять Китъ вмѣшался въ игру), рискуй!
-- Такъ если ты не былъ на кладбищѣ съ мѣдникомъ и цыганомъ, гдѣ же ты былъ?
-- Собиралъ орѣхи, отвѣчалъ Снёбъ, подмигивая глазомъ: -- собиралъ орѣхи вмѣстѣ съ Полли Спайсеръ.
-- Погубитъ она тебя когда нибудь! со вздохомъ возразилъ Августъ Дёбльбренъ.
-- Славная! сказалъ Кристоферъ, чмокнувъ губами.
Насталъ вечеръ. Августъ Дёбльбренъ, снабдивъ Кита самыми дружескими совѣтами, простился съ нимъ и ушелъ, оставивъ его въ позорѣ, но въ наилучшемъ расположеніи духа. Мальчики, съ гордостью принимавшіе наставленія Кита, хотя онъ преподавалъ ихъ изъ колоды, бросили свои шары и разошлись по домамъ къ ужину, да и ко сну. Соловей сталъ запѣвать въ сосѣднемъ кустѣ свою вечернюю пѣснь, и Кристоферъ Снёбъ, въ совершенномъ уединеніи, то есть, съ одной невинностью на плечахъ, сидѣлъ въ приходской колодѣ. Неужели педель позабылъ о немъ? Китъ вспомнилъ о врожденной злобѣ Симона Скогса; мячъ и разбитый носъ педеля невольно пришли ему на мысль. Становилось темнѣе и темнѣе, и Китъ все болѣе и болѣе убѣждался, что педель рѣшился оставить его на всю ночь подъ открытымъ осеннимъ небомъ. Свѣжій, порывистый вѣтеръ повременамъ заставлялъ его вздрагивать; дождевая капля, предвѣстница ливня, упала ему на лицо; голодный и холодный Китъ сидѣлъ въ колодѣ и мерзъ. Онъ старался, мужественно старался позабыть на время всю бѣдственность своего положенія; но тутъ, для вящшаго мученія, главамъ его представлялась вывѣска "Краснаго Льва", стоявшаго на заднихъ лапахъ и ровно такъ же, какъ и двадцать лѣтъ тому назадъ, казалось, жадно искавшаго глазами покупателей. Не то, чтобы Красный Левъ сохранялъ въ глазахъ плѣннаго свою наружность, почтенную лѣтами; напротивъ, двѣ переднія его лапы, которыми онъ до настоящаго времени постоянно карабкался за край вывѣски, теперь, въ воображеніи голоднаго плѣнника, держали огромое блюдо, на которомъ шипѣлъ и кипѣлъ большой вкусный кусокъ говядины, да кружку эля съ пѣной, бѣлой какъ чистѣйшая овечья шерсть. Не Аристотель ли утверждалъ, что у людей смѣлыхъ и великодушныхъ бываютъ обыкновеніе объемистые желудки? Дѣло не въ томъ: Кристоферъ Снёбъ ужь такъ былъ создалъ; онъ пожиралъ глазами сладкое видѣніе, и потомъ, пораженный обманомъ чувствъ, въ изнеможеніи падалъ на землю, чуть не въ обморокъ. Исчезла левъ, говядина и эль, и Кристоферъ Снёбъ сидѣлъ одинъ, утѣшаясь голодомъ и мракомъ.