-- Крещеный ли ты человѣкъ? спросилъ мѣдникъ.
Китъ выпустилъ изъ рукъ своего обидчика, который, едва переводя духъ какъ рыба, которую вытащили изъ воды, бросился къ Киту, схватилъ его въ свои объятія и -- повѣримъ ли? (темно было, и Китъ не могъ хорошенько разглядѣть его лица) -- проливая горькія слезы, клялся, что умретъ въ этомъ положеніи, если Китъ тотчасъ же его не проститъ.
-- Я все дѣлалъ для лучшаго, увѣрялъ Дёбльбренъ.
-- Засадить меня въ колоду! угрюмо возразилъ Кристоферъ.
-- Все, все для лучшаго, повторялъ Дебльбренъ, который рыдалъ обильно, но словъ къ оправданію что-то не находилъ.
-- Совсѣмъ погубить мою добрую славу! воскликнулъ Снёбъ, и снова сердце въ немъ заговорило.
-- Что такое добрая слава? спросилъ мѣдникъ.
-- Можетъ, это подливка вкусная къ жаренымъ уткамъ? спросилъ цыганъ: -- если такъ, то подавай намъ ее сюда поскорѣе! Ну, чего хнычешь какъ ребенокъ? продолжалъ онъ, обращаясь къ Дёбльбрену.-- Присѣдай-ка, говорю, присѣдай!
-- Да возьми лучше, ощипывай утокъ, а не плачь какъ баба, прибавила женщина, къ удивленію, въ первый разъ вмѣшиваясь въ разговоръ.
Хотя Дёбльбренъ и былъ растроганъ до глубины души упреками Снёба, но онъ все же понималъ, что и на немъ, какъ на всѣхъ, лежали общественныя обязанности, а потому, хотя онъ и задыхался отъ скорби, но удержалъ свои слезы и принялся ощипывать утокъ.