Надобно сказать, что Матью не былъ такой человѣкъ, чтобы стонать безъ основательной причины; не прошло нѣсколькихъ секундъ послѣ того, какъ набобъ разразился своимъ краснорѣчіемъ, а уже Матью успѣлъ сообразить тысячу обстоятельствъ, разрѣшилъ дюжину запутанныхъ загадокъ, приноровилъ фактъ съ фактомъ, предложилъ вопросы самому себѣ, отвѣтилъ на нихъ, сравнилъ и сдѣлалъ надлежащіе выводы. То, что онъ потерялъ, въ сравненіи съ тѣмъ, чего не пріобрѣлъ, представлялось ему въ ужасномъ контрастѣ; и увѣренный, что не зналъ, что дѣлать, онъ простоналъ! Но, пожалуй, другіе скажутъ: сердиться, выговаривать за ожерелье богатой невѣсѣѣ, женщинѣ, обладающей почти цѣлой провинціей въ Индіи -- это признакъ закоснѣлаго скряги. Весьма справедливо; но по какому-то утонченному соображенію, брилліантовое ожерелье для Матью служило основнымъ звеномъ къ восточнымъ владѣніямъ его жены, и онъ, въ отчаяніи, смотрѣлъ на свою безвинную подругу взоромъ каннибала. И въ самомъ дѣлѣ ни одна женщина менѣе ея не заслуживала такого взгляда.
-- Пять-сотъ фунтовъ на брилліанты для такой шеи!
И Матью растиралъ каждый слогъ каждаго слова на своихъ зубахъ.
-- Ухь! Да я бы лучше бросилъ всѣ свои деньги на на вѣтеръ!
Мистриссъ Клиръ вздрогнула, и какъ женщина, непритворно чувствительная, залилась слезами.
Матью остался въ комнатѣ одинъ съ попугаемъ. Набобъ очевидно ощущалъ щекотливость своего положенія; закинувъ назадъ голову, прищуривъ глаза и работая своимъ чернымъ языкомъ, онъ увертывался отъ Матью, который, какъ коршунъ, старался напасть на свою добычу. Матью заперъ дверь, чтобъ вѣрнѣе достичь своей цѣли, подкрадывался къ набобу, который, перелетая со стула на диванъ, съ дивана на столъ, со стола на экранъ, всячески увертывался отъ своего преслѣдователя, и наконецъ, запутавшись въ шаль своей госпожи, наброшенную на него въ минуту отчаянной рѣшимости Матью, онъ скоро затрепеталъ въ рукахъ своего преслѣдователя. Мы съ увѣренностію можемъ сказать, что набобъ окончательно приготовился къ смерти; на своей шеѣ онъ уже чувствовалъ сжатіе двухъ пальцевъ. "Зачѣмъ его казнить, пусть лучше томится онъ въ изгнаніи", рѣшилъ милосердый Матью. Приподнявъ окно, Матью освободилъ себя отъ самаго несноснаго напоминателя, и прежде чѣмъ успѣлъ успокоиться въ своей уборной, набобъ преспокойно сидѣлъ на трубѣ сосѣдняго дома и размышлялъ о пробномъ полетѣ на холмы лондонскихъ окрестностей.
ГЛАВА III.
Когда человѣка нельзя убѣдить землетрясеніемъ, то что же еще можно привести ему въ доказательство? Напрасно мистриссъ Клиръ увѣряла своего любознательнаго супруга, что послѣднее ужасное потрясеніе земли, съ такими подробностями описанное во всѣхъ журналахъ, поглотило изъ ея индѣйскаго имѣнія все до послѣдней рупіи, не оставивъ ей ничего въ этомъ мірѣ, кромѣ живой и сильной надежды на любовь мужа. Матью оставался скептикомъ, хотя жена его при каждомъ новомъ прибытіи почты обнаруживала сильное безпокойство и выражала при этомъ случаѣ надежду, что авось либо что-нибудь сохранится; но Матью недовѣрчиво улыбался, и спрашивалъ, не можетъ ли ея память составить подробной описи ея потерь? Подобнаго рода насмѣшки онъ повторялъ безпрестанно, но мистриссъ Клиръ -- великодушнѣйшая женщина!-- не обращала на нихъ никакого вниманія. Спокойно, и съ трогательнымъ выраженіемъ покорности своей судьбѣ, она въ такихъ случаяхъ, поднимала глаза къ небу и спрашивала:
-- За какія мои прегрѣшенія суждено мнѣ жить замужемъ за такимъ человѣкомъ!
Все это время миссъ Камилла Броунъ -- такъ называлась оскорбленная дѣва -- не дремала надъ своими бѣдствіями. Правда, что, смягченная мистеромъ Дауни, примирительнымъ адвокатомъ со стороны Матью, эта леди показывала нѣкоторое расположеніе на мировую. Дауни имѣлъ медовое сердце и серебряный языкъ; это былъ любезный, одаренный даромъ убѣдительнаго краснорѣчія, превосходный маленькій человѣчекъ, питавшій искреннюю дружбу къ своему кліенту, котораго зналъ съ ребяческаго возраста.