-- Въ ту же минуту, отвѣчалъ цыганъ.-- Я зналъ одного изъ нашихъ, который умѣлъ выжигать раскаленнымъ желѣзомъ на дубовыхъ доскахъ лица, которыхъ не смывала вода, и никому не извѣстно лучше васъ, что черты моего лица вожглись въ его сердце такъ глубоко, что ихъ не смоетъ цѣлая рѣка слезъ. Вотъ что было ври нашей встрѣчѣ: когда онъ подошелъ довольно близко, я спрыгнулъ со стѣны и очутился прямо передъ нимъ. Онъ отскочилъ прочь, какъ-будто отъ змѣи, но въ ту же минуту опомнился, и я видѣлъ, какъ онъ колебался: признать ли меня, или притвориться, что не узнаетъ. Онъ рѣшился на первое. Спросилъ меня довольно ласково, зачѣмъ я здѣсь. "Я думалъ, что васъ нѣтъ въ королевствѣ -- сказалъ онъ: -- вы обѣщали сэру Вильяму Рейдеру не возвращаться." Я отвѣчалъ ему что онъ не ошибается, и что я возвратился по требованію самого Рейдера.
-- Что же онъ на это сказалъ? опросилъ тотъ поспѣшно.
-- Онъ изумился и проворчалъ что-то въ родѣ "негодяя и обманщика;" но черезъ минуту, какъ вамъ и самимъ случалось это видѣть въ старые годы, онъ опомнился, и гордо и мрачно, какъ-будто властенъ надъ жизнью всего человѣчества, спросилъ, что побудило къ этому сэра Вильяма Рейдера? "Какая-нибудь да была же причина -- сказалъ онъ, глядя на меня язвительно.-- Намѣренъ онъ разъиграть негодяя или дурака, или и то и другое? Ворочемъ, какое бы ни надѣлалъ онъ дурачество, онъ самъ отъ него пострадаетъ; мнѣ теперь ужь поздно вредить." И, говоря это, онъ значительно покачалъ головою, какъ-будто хотѣлъ сказать: вы знаете, что это такъ.
Губы незнакомца покривились при этомъ разсказѣ, по-видимому сильно его интересовавшемъ; но такъ-какъ мы не знаемъ, что происходило у него въ душѣ, то и не беремся изъяснить эту нѣсколько горькую улыбку.
-- Я сказалъ ему, продолжалъ цыганъ: -- какъ вы мнѣ поручили, что пріятель его имѣетъ нужду въ пяти тысячахъ фунтовъ и, въ надеждѣ на его великодушіе, приказалъ мнѣ возвратиться Въ Англію и попросить у него эту сумму. При этихъ словахъ лицо его совершенно омрачилось, и, подумавши съ минуту, онъ взглянулъ на двѣ аллеи -- мы стояли на перекресткѣ -- не увидитъ ли гдѣ садоваго сторожа, чтобы велѣть схватить меня. И знаю, что это была его мысль. Но никого не было вблизи, и онъ отвѣчалъ, глядя на меня такими глазами, какъ будто хочетъ обратить меня въ-прахъ: "скажите сэру Вильяму Рейдеру, гдѣ бы онъ ни былъ, что онъ не вынудитъ у меня ни гроша больше. Я акуратно отсылалъ ему его тысячу фунтовъ въ годъ, и если какой-нибудь изъ пакетовъ затерялся, онъ долженъ былъ извѣстить меня объ этомъ. Я не согласенъ играть роль губки, которую можно выжимать по произволу, и не боюсь ложныхъ обвиненій. Я готовъ дать отвѣтъ на всякое обвиненіе и оправдаться передъ цѣлымъ свѣтомъ, если кто-нибудь осмѣлятся обвинить меня"! Онъ говорилъ очень твердо, прибавилъ цыганъ, и я все это время смотрѣлъ въ землю, хотя и чувствовалъ, что онъ смотритъ мнѣ въ лицо; но когда онъ кончилъ, я взглянулъ ему прямо въ лицо; губы его задрожали, и онъ опустилъ глаза.
-- И онъ остался при своемъ отказѣ? спросилъ незнакомецъ, на лицѣ котораго смѣнялись, сообразно разсказу Фарольда, различныя ощущенія.-- Онъ остался при своемъ отказѣ?
-- Рѣшительно! отвѣчалъ Фарольдъ:-- только измѣнилъ тонъ свой со мною: сказалъ, что сердитъ на сэра Рейдера, а не на меня, и спросилъ, гдѣ провелъ я столько лѣтъ. На отвѣтъ мой: "въ Ирландіи" -- онъ замѣтилъ: -- "бѣдная страна; тамъ вы не могли скопить денегъ." Потомъ заговорилъ о прошедшемъ: какъ старый лордъ взялъ меня къ себѣ въ замокъ за то, что я былъ хорошенькій мальчикъ, какъ я провелъ у него два года слишкомъ, и какъ онъ хотѣлъ дать мнѣ воспитаніе; сказалъ, что напрасно я убѣжалъ опять въ цыганскій таборъ; вынулъ кошелекъ и отдалъ мнѣ все, что въ немъ было, жалѣя, что нѣтъ съ нимъ больше, но обѣщалъ прислать мнѣ въ знакъ старой памяти еще, если я скажу ему, гдѣ насъ найти. Въ продолженіи всего этого разговора онъ безпрестанно поглядывалъ на аллеи, не идетъ ли кто-нибудь изъ сторожей, чтобы приказать схватить меня и обвинить въ грабежѣ или чемъ-нибудь подобномъ. Это видно было по его глазамъ. Я сказалъ, что мы стоимъ таборомъ за пять миль на востокъ, простился съ нимъ мирно и ушелъ, смѣясь, что онъ могъ себѣ вообразить, будто между мною и имъ могутъ быть какія-нибудь отношенія, кромѣ смертельной ненависти.
Незнакомецъ задумался и молчалъ нѣсколько минутъ; потомъ, какъ человѣкъ, который желаетъ дать полученной новости время созрѣть въ умѣ, онъ оставилъ въ сторонѣ опасенія цыгана и сообщенныя имъ извѣстія и заговорилъ о вещахъ, которыя, казалось, должны были интересовать его меньше прочихъ, именно объ исторіи самого Фарольда. Онъ сдѣлалъ это съ намѣреніемъ отклонить на-время бесѣду о важнѣйшей части разсказа; но при всемъ томъ голосъ его не отзывался апатіей общихъ мѣстъ, свидѣтельствующихъ объ отсутствіи выражаемымъ человѣкомъ чувствъ; напротивъ того, онъ говорилъ съ жаромъ, съ любовью, съ увлеченіемъ, изъявляя сожалѣніе, что цыганъ отказался въ молодости отъ выгодъ, рѣдко достающихся на-долю его соплеменникамъ.
-- Вы сожалѣете объ этомъ? возразилъ цыганъ: -- отчего?
-- Вы сами сдѣлали бы на моемъ мѣстѣ тоже. Изнѣженную, лѣнивую жизнь промѣнялъ я на вольную и дѣятельную. Я простился съ ложными формами, неестественнымъ принужденіемъ, разслабляющими привычками и болѣзнями, и обратился къ обычаямъ моихъ предковъ, къ естественному образу жизни среди прекрасной природы и къ неизмѣнному здоровью. Мы знаемъ только одну болѣзнь, послѣднюю, которая сводитъ въ могилу; обмороки и разстройство нервовъ намъ неизвѣстны. Спросите у вашихъ докторовъ -- порожденія вашего образа жизни -- не завидна ли доля цыгана, не знающаго недуговъ, казнящихъ человѣка за его изнѣженныя привычки.