-- Это правда, Фарольдъ, но недолгое время, проведенное вами въ другой средѣ, должно было развить въ васъ вкусъ къ удовольствіямъ, которыхъ вы теперь лишены. Вы не могли не увидѣть преимуществъ закона и порядка, вы не могли не плѣниться умственными удовольствіями и не можете не желать сношеній съ людьми, равными вамъ по уму и познаніямъ.
-- Чтожь, развѣ я не имѣю ихъ? возразилъ цыганъ, горячо защищая свое племя.-- Напрасно вы думаете, что между нами нѣтъ такихъ же ученыхъ и мыслителей, какъ и у васъ: они у насъ есть, только на свой ладъ. Вы не можете насъ понять. Вы думаете, что мы разнимся отъ васъ только образомъ жизни; но вспомните, что, говоря съ настоящимъ цыганомъ, идущимъ по слѣдамъ своихъ предковъ, вы говорите съ человѣкомъ другого племени, другой вѣры, другого склада ума, другихъ чувствъ, другихъ законовъ и философіи. Вы считаете всѣхъ насъ невѣждами, чернорабочими или ворами, не постигающими блага законовъ. Но позвольте вамъ замѣтить, что между нами есть много людей, глубоко посвященныхъ въ науки вамъ, неизвѣстныя, прекрасно говорящихъ на языкѣ, надъ сотнею словъ котораго ваши академіи напрасно, ломали голову по цѣлымъ десяткамъ лѣтъ. И развѣ у насъ нѣтъ своихъ законовъ, соблюдаемыхъ лучше вашихъ пресловутыхъ кодексовъ? Вы сомнѣваетесь въ ихъ существованіи, потому-что мы исключаемъ васъ изъ нашего кодекса, какъ вы насъ изъ вашего. Но бываете ли вы когда-нибудь справедливы къ цыгану? нѣтъ, и вотъ почему мы считаемъ себя въ-правѣ васъ грабить. Вы говорите объ умственныхъ удовольствіяхъ. Неужели вы думаете, что умъ мой не находитъ пищи въ окружіюшіи меня сценахъ? Я иду по міру рука объ руку съ временами года. Зима, врагъ вашъ, мнѣ другъ и товарящъ. Весело встрѣчаю я ее, идущую въ бѣлой мантіи сквозь обнаженный лѣсъ и по голымъ горамъ. Я любуюсь цвѣтомъ весны, ея легкимъ воздухомъ и измѣняющемся небомъ, какъ любуюсь игрою любимаго ребенка. Я привѣтствую величественное лѣто, какъ-будто божество моей родины восходитъ надъ нашимъ племенемъ и здѣсь, на чужбинѣ; а въ жолтой осени, съ ея плодами и поблекшими листьями, вижу я товарища, полнаго спокойныхъ думъ. Утро, полдень и закатъ солнца,-- все для меня краснорѣчиво. Буря, рѣка, облака и вѣтеръ одарены для меня словомъ. Я бесѣдую съ блестящими на небѣ звѣздами и внимаю солнцу и лунѣ въ ихъ одинокомъ пути. Развѣ этого мало? Чего мнѣ еще, кромѣ природы?
Незнакомецъ, одаренный прозорливымъ умомъ, замѣтилъ можетъ быть въ этои картинѣ наслажденій и въ тонѣ, которымъ все это было сказано, слѣды лучшаго образованія, и подумалъ, что доконченное воспитаніе удвоило бы для него всѣ эти удовольствія. Но это мелькнуло въ немъ скорѣе какъ чувство, нежели какъ мысль, и читатель согласится, что между тѣмъ и другимъ огромная разница. Дѣло въ томъ, что съ той минуты, какъ разговоръ зашелъ о самомъ цыганѣ, собесѣдникъ его (что случается чаще, нежели думаютъ) говорилъ не думая и слушалъ не слушая. Мысли его были заняты другимъ, и если въ рѣчахъ его замѣтны были жаръ и чувство, такъ это потому, что онъ бесѣдовалъ на-память. Уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ, онъ дошелъ до этихъ умозаключеній относительно цыгана; теперь, сильно занятый сообщенными Фарольдомъ извѣстіями, онъ предался собственнымъ мыслямъ и, разговаривая въ тоже время о цыганской жизни, положился на свою память, въ надеждѣ, что она безсознательно будетъ снабжать языкъ его должными отвѣтами и возраженіями. Этотъ методъ разговора, искусно приложенный къ дѣлу, представляетъ ту побочную, а часто искусственную выгоду, что если память не споткнется вовремя бесѣды, то разговаривающій съ вами не замѣтитъ, что вы о чемъ-нибудь думаете. Такимъ образомъ незнакомецъ слушалъ, по-видимому, и принималъ участіе въ разговорѣ цыгана о самомъ себѣ, между тѣмъ какъ умъ его былъ занятъ полученными имъ извѣстіями. Покамѣстъ тотъ вычислялъ удовольствія кочевой жизни, незнакомецъ обдумалъ свой предметъ и вдругъ спросилъ его: -- Когда вы его видали, Фарольдъ?
Онъ не называлъ никого по имени, и цыганъ, вдругъ оставивши вдохновенный тонъ рѣчи, отвѣчалъ, какъ на самый обыкновенный вопросъ:
-- Сегодня, часа четыре тому назадъ. Иначе вы не нашли бы меня здѣсь.
-- Почему? Куда вы хотѣли итти?
-- Далеко, далеко. Мнѣ не нравится его сосѣдство; оно не безопасно для меня и моихъ. Онъ замышляетъ противъ насъ недоброе и не замедлитъ привести свою мысль въ исполненіе.
-- Онъ ничего не можетъ вамъ сдѣлать, сказалъ незнакомецъ:-- онъ имѣетъ больше причинъ бояться васъ, нежели вы его.
-- Это такъ, продолжалъ цыганъ: -- но сосѣдство его все-таки мнѣ не нравится. Однажды, въ молодости, когда страсть и мстительность были сильны, а благоразуміе и осторожность слабы, я погорячился, и.... мнѣ не хотѣлось бы, чтобы теперь снова взялись за эту исторію. Я не боюсь за самого себя: мрачная яма, въ которую всѣ мы должны сойти, меня не пугаетъ; но мнѣ страшна скорбь тѣхъ, которые будутъ меня оплакивать, и страшно несправедливое преслѣдованіе невиннаго наравнѣ виновнымъ, чего не миновать.
Собесѣдникъ его задумался на минуту и потомъ, взявши цыгана за руку, отвѣчалъ тономъ авторитета и дружескаго расположенія: