-- Хорошо, Гарвей, хорошо! Ты, я думаю, честный малый. Вотъ тебѣ десять гиней для найма людей, въ задатокъ, разумѣется. Если ты съумѣешь переловить этихъ цыганъ и уличить ихъ въ воровствѣ, то можешь расчитывать на пятьдесятъ гиней и мою благодарность, кромѣ того, что я заплачу за всѣ твои издержки bona fide.
Сторожъ поклонился низко, хотя и не зналъ, что такое bona fide. Лордъ пошелъ къ своей коляскѣ. Старикъ и старуха, смотрѣвшіе за порядкомъ въ домѣ, шли за нимъ, обращаясь къ нему безпрестанно съ разными вопросами касательно своей должности; они знали свои обязанности очень хорошо, но распрашивали лорда только затѣмъ, чтобы намекнуть, будто небрежность съ ихъ стороны зависѣла оттого, что они не получили надлежащей инструкціи.
Лордъ отвѣчалъ имъ коротко и строго. Когда дверцы экипажа захлопнулись и коляска покатилась по дорогѣ, онъ впалъ въ раздумье. Часть его плана пошла въ ходъ, но въ тоже время онъ сознавалъ глубоко и тяжело,-- тѣмъ тяжеле, что старался заглушить это сознаніе,-- сознавалъ, говорю я, что одно преступленіе влечетъ его ко многимъ другимъ.
Домъ, который онъ посѣтилъ, и поля, по которымъ онъ проѣзжалъ, также сдѣлали свое впечатлѣніе. Они напомнили ему брата, когда-то предметъ его зависти, а теперь -- раскаянья. Добродѣтель брата, его доброта и великодушіе, приходили ему на память горькимъ упрекомъ. Всѣ добрыя дѣла, казавшіяся ему пустяками, покамѣстъ въ немъ самомъ кипѣли страсти, получили въ глазахъ его страшное значеніе съ той минуты, когда собственная рука его поставила между нимъ и братомъ его неразрушимую преграду смерти. Видъ дома пробуждалъ въ его памяти все, что только могло усилить угрызенія совѣсти и раздуть неугасимый огонь въ его сердцѣ до яростнаго пламени.
Здѣсь выросъ и былъ воспитанъ онъ самъ; на этой травѣ игралъ онъ, будучи еще невиннымъ ребенкомъ; сколько разъ сиживалъ онъ подъ этими деревьями съ покойнымъ, въ тихіе, ясные, теплые дни молодости! сколько разъ ходили они, обнявшись, въ часы отдыха, по тѣнистымъ аллеямъ этого парка, или садились подъ высокимъ дубомъ читать какую-нибудь веселую книгу! Все это было еще живо въ его памяти; многіе дни выступали отдѣльно и ясно изъ вереницы воспоминаній, какъ-будто еще не сдѣлались достояніемъ минувшаго. Онъ помнилъ даже чувства этихъ дней, помнилъ, какимъ восторгомъ бились ихъ сердца при разсказѣ о великодушномъ подвигѣ, о самопожертвованіи, о великой дружбѣ, о смерти за отечество; а теперь, что сталось съ этими чувствами? Въ братѣ они уснули вмѣстѣ съ жизнью, или, вѣрнѣе, озаряютъ его въ новой жизни; а въ немъ они перешли въ воспоминаніе, замерли въ душѣ за-живо. Сердце его не могло глумиться надъ этими воспоминаніями. Будь его проступки легче, достигни они только степени пороковъ, принадлежи они къ тому разряду событій, которыя эгоизмъ человѣка можетъ еще наряжать въ приличное платье или прикрывать такъ называемой философіей,-- онъ посмѣялся бы, можетъ статься, надъ невинными днями, насильно воскресавшими въ его памяти, и разогналъ бы тяжелое чувство шутками и остротами. Но ужасный, невозвратный поступокъ его былъ такъ тяжелъ, что раздавилъ въ немъ всѣ пружины веселости, и дни дѣтской невинности, ласкавшіе его мыслью, что не всегда же былъ онъ низокъ и жестокъ, были еще самымъ отраднымъ изъ его воспоминаній. Его отравляло, однако же, угрызеніе совѣсти, тѣмъ болѣе ужасное, что сердце его еще не притерпѣлось къ этой казни.
Онъ оттолкнулъ отъ себя мысль о прошедшемъ; она была для него тяжела, и настоящее-требовало его вниманія. Онъ рѣшился устранить часть опасности новымъ преступленіемъ; но ему слѣдовало разсмотрѣть свое положеніе со всѣхъ сторонъ, чтобы принять надлежащія мѣры противъ всѣхъ возможныхъ случаевъ. Тутъ опять нельзя было позавидовать его чувствамъ. Первое, что представилось его воображенію, была личная опасность, позоръ и всеобщее презрѣніе. Сдѣлаться предметомъ общей ненависти, явиться передъ лицомъ суда, итти на эшафотъ при кликахъ грубой черни, слышатъ эпитеты братоубійцы и злодѣя, испытать всѣ ужасы тюремнаго заключенія, допросовъ, процесса, приговора и казни, и явиться на тотъ свѣтъ запятнаннымъ кровью брата и другими преступленіями-вотъ что ожидало его впереди, если не удастся задуманный имъ планъ.
Не удивительно, что теперь онъ чувствовалъ, все это гораздо сильнѣе, нежели тотчасъ послѣ убійства брата, хотя теперь, по прошествіи многихъ лѣтъ, положеніе его было, можетъ быть, не такъ опасно. Но тогда ему некогда было разсуждать. Опасность была слишкомъ близка, и воображеніе не могло разъигрываться надъ ея ужасами.
Онъ припалъ къ спинкѣ коляски и, закрывши глаза, думалъ о прошедшемъ и будущемъ. Состояніе его было ужасно. Раскаянье, горькое, глубокое раскаянье, было въ эту минуту главнымъ его ощущеніемъ. Еслибы онъ увидѣлъ возможность избѣжать позора и смерти безъ новаго преступленія, онъ пожертвовалъ бы всѣмъ на свѣтѣ для этой цѣли. Но не было другаго средства: онъ долженъ былъ уничтожить или себя, или тѣхъ, кого страшился,-- то есть ему оставалось избрать одно изъ двухъ великихъ преступленій; но страхъ передъ безконечной будущностью не допустилъ его до мысли о самоубійствѣ. Онъ не боялся собственно смерти; не разъ, въ минуты глубокаго унынія, онъ думалъ, что если бы кто-нибудь убилъ его также, какъ онъ убилъ брата, то это, вмѣстѣ съ долгимъ раскаяньемъ, искупило бы, можетъ быть, его вину; но убить самого себя значило только удвоить ее. Въ этомъ положеніи онъ избралъ то преступленіе, казнь за которое казалась ему болѣе отдаленною.
Мы представили только блѣдную картину волновавшихъ его ощущеній. Тысячи оттѣнковъ ускользаютъ отъ пера; въ душѣ его совершаются тысячи внезапныхъ переходовъ, въ которыхъ трудно отдать отчетъ. Не думайте только, чтобы таково было обыкновенное состояніе духа лорда Дьюри, когда внѣшнія обстоятельства не вызывали въ душѣ его противорѣчій. Напротивъ того, онъ былъ твердъ и мужественъ въ своемъ отчаяньи. Раскаянье было господствующимъ въ немъ чувствомъ, но въ то же время онъ твердо отстаивалъ все купленное такою дорогою цѣною, и готовъ былъ защищаться до послѣдней крайности. Только когда воспоминаніе о дняхъ молодости трогало нѣжныя струны его сердца и пробуждало отъ сна болѣе благородные помыслы, буря налетала на жилище его духа и грозила снести его съ зыбкаго песчанаго фундамента. Это никогда, впрочемъ, не продолжалось долго; иначе оно довело бы его до безумія.
Доѣхавши до другого своего владѣнія, онъ ободрился, отогналъ сомнѣнія, страхъ и нерѣшительность, и воскресилъ въ себѣ дѣятельность, уже не разъ выручавшую его изъ бѣдъ.