-- Мнѣ мало остается прибавить, отвѣчалъ Маннерсъ: -- На этой возвышенности слѣды исчезали, и....
Онъ остановился, и лордъ спросилъ торопливо:
-- И что?
Надо же наконецъ сказать, подумалъ Маннерсъ.
-- Песокъ былъ обагренъ кровью, сказалъ онъ,
Лордъ застоналъ.
-- Сынъ мой! несчастный сынъ мой! воскликнулъ онъ, и потомъ замолчалъ на нѣсколько минутъ.
Легче вообразить себѣ, нежели описать, что происходило въ душѣ лорда, пока Маннерсъ разсказывалъ ему о своихъ поискахъ. Чувства смѣнялись въ немъ каждую минуту; съ каждымъ словомъ раждались въ немъ новыя опасенія. Онъ боялся, не узналъ ли сынъ о его преступленіи, не заставилъ ли онъ самъ своими поступками цыгана отомстить ему открытіемъ его тайны. Лордъ былъ убѣжденъ, что Фарольдъ способенъ на всякое преступленіе: это убѣжденіе было результатомъ страннаго, но обыкновеннаго въ человѣческомъ умѣ процесса, вслѣдствіе котораго виновный старается самъ передъ собою скрыть свою порочность тѣмъ, что рисуетъ себѣ и другихъ въ такихъ же черныхъ краскахъ. Онъ думалъ, что цыганъ узналъ, можетъ быть, о ловушкѣ, приготовленной для него Гарвеемъ, и, желая отомстить, убилъ Эдварда или открылъ ему преступленіе отца.
Когда Маннерсъ окончилъ свой разсказъ, лордъ заключилъ, что Фарольдъ убилъ его сына.. Воображенію его представился наслѣдникъ его имени, лежащій безъ дыханія на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ убилъ онъ своего брата. Всѣ чувства его слились въ глубокой скорби. Онъ любилъ своего сына, онъ удивлялся ему. Любовь и гордость отвели Эдварду единственное живое мѣстечко въ сердцѣ лорда,-- оазисъ среди пустыни страстей. Теперь лордъ былъ круглый сирота. До сихъ поръ онъ плылъ по морю жизни среди бурь и валовъ какъ мореходецъ, которому свѣтитъ еще на небѣ одна яркая точка; теперь и ее застлали тучи,-- прошедшее и будущее слилось въ одну безвыходную тьму. Жизнь не стоила труда жить; на минуту овладѣло имъ отчаянье; но сильнѣйшая изъ людскихъ страстей не замедлила проснуться и снова зажгла полупогасшій факелъ надежды. Мщеніе пробудилось въ его сердцѣ; онъ вспомнилъ, что Фарольдъ завтра будетъ у него въ рукахъ, и эта мысль доставила ему минуту наслажденія. Жажда мести заглушила въ немъ все остальное.
"Онъ поразилъ меня въ самое сердце, думалъ онъ:--я поражу его еще глубже; онъ узнаетъ, что значитъ поднять руку на моего сына!"