-- Въ-самомъ-дѣлѣ? сказалъ Маннерсъ, съ изумленіемъ глядя на лорда. Какое странное бываетъ иногда стеченіе обстоятельствъ!
-- Можетъ быть, вамъ неизвѣстны подробности смерти моего брата, сказалъ лордъ, замѣтивши его удивленіе. (Желаніе доказать основательность своего обвиненія заставило его распространиться о тяжеломъ для него предметѣ.) -- Онъ былъ убитъ много лѣтъ тому назадъ, неизвѣстно кѣмъ. На Фарольда падало тогда сильное подозрѣніе, и судья Арденъ позвалъ бы его къ суду, если бы я не имѣлъ глупости заступиться за цыгана, считая его человѣкомъ честнымъ. Съ сѣхъ поръ я долженъ былъ отказаться отъ этого мнѣнія, и имѣю неопровержимыя доказательства его вины.
Вотъ на какое объясненіе вызвало лорда удивленіе, изобразившееся на лицѣ Маннерса. Удивленіе это проистекало отчасти изъ того, что обвиненіе цыгана въ новомъ преступленіи было для Маннерса совершенно неожиданно, и отчасти изъ слабости, общей всѣмъ людямъ, и въ томъ числѣ Маннерсу.
Открывши слѣды и кровь на песку, Маннерсъ питалъ еще надежду, что участь Эдварда, можетъ быть, не такъ ужасна, какъ кажется; эта надежда основывалась на томъ, что лицо, пріемы и рѣчи Фарольда не изобличали въ немъ человѣка, знакомаго съ преступленіями. Маннерсъ, впрочемъ, слишкомъ хорошо зналъ людей и не измѣнилъ отъ этого своихъ распоряженій. Онъ зналъ, что на свѣтѣ есть лицемѣры всѣхъ возможныхъ родовъ, но это не охладило его сердца, и характеръ его представлялъ рѣдкую смѣсь горячей энергіи съ разсудительностью и спокойнымъ расчетомъ въ дѣлахъ, что и отличало его отъ окружавшей его толпы. Онъ подмѣтилъ въ цыганѣ какую-то возвышенность образа мыслей, противорѣчившую его цыганскому происхожденію, и которую трудно было бы пріобрѣсти въ таборѣ, если бы она не была дана ему отъ природы, если бы она не проистекала изъ душевнаго спокойствія и сознанія собственной доблести. Лицо Фарольда казалось ему открытымъ, хотя и дикимъ, а Маннерсъ былъ того мнѣнія, что порочность болѣе или менѣе имѣетъ вліянія на выраженіе лица. Все это его поразило; и хотя онъ, какъ сказано, не отмѣнилъ поэтому своихъ распоряженій, однако же что-то говорило ему, что цыганъ не способенъ на убійство. Послѣ этого понятно, почему смѣлое обвиненіе лорда озадачило его до такой степени. Онъ не имѣлъ никакого повода думать, чтобы лордъ захотѣлъ взводить на него небылицу, и заключилъ, что самъ былъ обманутъ притворствомъ Фарольда.
-- Я слышалъ кое-что объ этомъ, отвѣчалъ онъ лорду:-- меня поразило ваше обвиненіе только потому, что оно сильно увеличиваетъ подозрѣніе, падающее на цыгана въ настоящемъ случаѣ. Надѣюсь, что принятыя вами мѣры окажутся успѣшны, но позвольте замѣтить, что несчастная новость, которую я, къ сожалѣнію, долженъ былъ вамъ сообщить, требуетъ, кажется, еще дальнѣйшихъ распоряженій о поимкѣ цыгана; это новое престуступленіе измѣняетъ всѣ обстоятельства; теперь цыгане можетъ быть раздумаютъ итти воровать дичь.
Лордъ Дьюри ударилъ рукою по столу, пораженный вѣрностью этого замѣчанія, и вообразилъ уже, что цыганъ спасся, или укрылся до пріѣзда Рейдера, когда всѣ его хитрости не поведутъ ни къ чему и даже сдѣлаются для него опасны.
-- Онъ будетъ взятъ, если бы это стоило мнѣ даже жизни! воскликнулъ онъ.-- Но какъ его взять? Вотъ въ чемъ вопросъ, полковникъ Маннерсъ. Ваше замѣчаніе справедливо: убійство моего несчастнаго сына заставить ихъ удалиться отъ мѣста преступленія, и они, вѣроятно, уже ушли. Что намъ дѣлать? какъ ихъ отъискать? Научите, Маннерсъ, если вы любите вашего товарища.
Волненіе его было ужасно; Маннерсъ увидѣлъ, что его можетъ успокоить только надежда на поимку цыгана.
-- Я готовъ подать вамъ совѣтъ и помощь, сказалъ онъ.-- Вамъ легче будетъ обдумать, что дѣлать, когда я вамъ разскажу, что уже сдѣлано. Я распорядился по-солдатски, и можетъ быть отъ этого дѣло не выйдетъ хуже.
-- Напротивъ того, лучше, сказалъ лордъ Дьюри -- Разскажите же мнѣ все подробно.