Лошади между тѣмъ были отведены, и лакей, такой же старый, какъ кучеръ, велъ пріѣзжихъ по лѣстницѣ къ пріемной залѣ.
Де Во тревожили и черная лѣстница, и видъ кухни, и близость людской; но Маннерсъ, видя все это, притворялся, что не замѣчаетъ ничего; онъ чистилъ хлыстикомъ сапоги и говорилъ о сѣверной Америкѣ съ жаромъ Могавка. Это успокоило нѣсколько его товарища. По слѣдамъ толстыхъ ногъ служителя, обутыхъ въ бѣлые чулки, они взошли на узкую лѣстницу и скоро очутились въ небольшой комнаткѣ передъ гостиной. Комната эта была устлана мягкими турецкими коврами; по сторонамъ стояли старинные столики, выложенные черепахою и бронзою, въ амбразурахъ оконъ возвышались огромныя, изящныя старинныя вазы, гордость и нашихъ прабабушекъ. Вазы были наполнены благоухающими травами, собранными въ саду прошедшимъ лѣтомъ, съ примѣсью orri s rout и другихъ пахучихъ спецій, и разливали въ воздухѣ роскошный запахъ осьмнадцатаго столѣтія.
Но въ воздухѣ этой комнаты плавали не только ароматы, но и музыкальные звуки нѣжнаго, тихаго женскаго голоса; словъ говорившей нельзя было разобрать, а слышалась только одна мелодія, вызвавшая румянецъ на лицо де Во; забилось ли сердце его при этомъ сильнѣе, или нѣтъ, представляемъ рѣшить другимъ. Дверь отворилась, и пріѣзжіе тихо вошли въ слѣдующую комнату.
То была большая красивая комната, ни въ чемъ не сходная съ теперешними салонами. Въ ней не было ничего моднаго, но все было устроено для комфорта и свидѣтельствовало о вкусѣ и достаткѣ жильцовъ. На стѣнахъ висѣло нѣсколько картинъ, на первый взглядъ темныхъ и грязныхъ, но при дальнѣйшемъ разсматриваніи являвшихся изящными произведеніями искусства; на богатой массивной мраморной доснѣ камина стояли пагоды, вѣеры изъ перьевъ, экраны и множество мелкихъ вещицъ изъ разныхъ частей свѣта,-- браслеты, обнимавшіе, можетъ быть, руку Клеопатры, и идолы, знакомые, можетъ статься капитану Куку. Какъ во всякой порядочной комнатѣ, тутъ было много столовъ разной величины и сорта, и за двумя столами сидѣли занятыя суетливымъ бездѣльемъ, величаемымъ дамами работою; двѣ дамы, которымъ вмѣстѣ было лѣтъ шестдесятъ, только раздѣленныхъ не по-ровну: одна изъ нихъ, сидѣвшая ближе къ дверямъ, завладѣла по-крайней-мѣрѣ сорока шестью и оставила другой, дочери своей, немного больше двадцати трехъ. Обѣ онѣ были однако же очень хороши собою; бремя лѣтъ покоилось на матери легко, а лицо дочери припадлежало къ категоріи лицъ, обозначаемой словомъ "милый". Въ ней была еще одна отличительная черта, за которую мы должны обратить вниманіе, потому-что она была тѣсно связана съ ея характеромъ: она не любила хмуриться и улыбалась, когда другіе морщатся. Устремивши глаза на досадный узелъ, нечаянно затянувшійся въ работѣ и уже въ продолженіи десяти минутъ истощившій ея терпѣніе, она улыбалась упрямству непокорнаго шелка.
Въ комнатѣ была еще третья женщина, моложе двухъ первыхъ и очень отъ нихъ отличная. Она лежали на софѣ въ другой сторонѣ комнаты и читала книгу; отъ свѣта отъ лампы падалъ на бѣлое чело ея и освѣщалъ прекрасныя брови, черныя длинныя рѣсницы, и правильно изваянныя, бѣлыя какъ мраморъ носъ и уста; ей казалось не больше осьмнадцати лѣтъ, но въ-самомъ-дѣлѣ (мы обязаны этимъ отчетомъ читателю) было двадцать лѣтъ, одинадцать мѣсяцевъ и нѣсколько дней, точное число которыхъ забыто. Фигура ея была стройна и прекрасна; зависть могла утверждать, что она не сравнится съ Венерой медицейской, но все-таки должно было признаться, что она превосходитъ красотою не одну богиню, и представляетъ одинъ изъ лучшихъ образцовъ вѣнца созданія, какія только видѣли глаза смертныхъ.
Волосы ея были блестящаго золотистаго цвѣта, столь прекраснаго и рѣдкаго. Такъ какъ въ этотъ вечеръ дамы не ожидали уже гостей, то она откинула назадъ свои блестящіе локоны, падавшіе ей на глаза и мѣшавшіе читать; ниспадая по обѣ стороны головы волнистыми линіями, они обнажали ея красивое чело, и богатыя кольца ихъ, вьющіеся за ушами, не могъ бы воспроизвести рѣзецъ самого Чантри.
Дверь, въ которую вошелъ де Во съ своимъ товарищемъ, шла на черную лѣстницу, и дамы естественно подумали, что вошелъ кто-нибудь изъ домашнихъ. Никто не обратилъ вниманія на вошедшихъ, никто не оглянулся, и чтица продолжала дѣлать свои замѣчанія на книгу, не подозрѣвая, что ее слушаетъ кто-нибудь изъ постороннихъ.
Пріѣзжіе имѣли время сдѣлать свои замѣчанія. Веселая и ясная улыбка озарила суровыя черты полковника Маннерса, когда онъ безъ помощи Асмодея увидѣлъ себя вдругъ въ домашнемъ кругу англичанъ, которымъ былъ совершенно чужой. Эта сцена была для него чрезвычайно любопытна и пріятна, ему рѣдко случалось видѣть подобную въ Англіи, а на чужбинѣ никогда, но эту сцену часто, представляло ему воображеніе во время его одинокаго странствованія; эта сцена рисовалась передъ его взорами, среди тишины ночей, подъ палатками въ открытомъ полѣ, была сновидѣніемъ, которому фантазія его могла предаваться, не опасаясь разочарованія; онъ зналъ, что онъ можетъ быть въ ней зрителемъ, но не дѣйствующимъ лицомъ.
Что касается до Эдварда де Во, то онъ не думалъ наблюдать; когда онъ очутился въ домашнемъ кружкѣ, щепетильность его исчезла, сердце его согрѣлось теплымъ чувствомъ, и всѣ холодныя расчеты честерфильдизма были заглушены. Опередивши стараго служителя, который самъ остановился позабавиться недогадливостью хозяевъ, де Во пошелъ прямо къ дѣвушкѣ, лежавшей на софѣ. Но походка его не походила ни на чью изъ домашнихъ, и не успѣлъ онъ дойти до половины комнаты, какъ глаза дѣвушки обратились отъ книги къ нему. Они сверкнули какъ солнце послѣ бури; горячій, краснорѣчивый румянецъ вспыхнулъ на ея щекахъ, и радостнымъ голосомъ вскрикнула оца:
-- Эдвардъ! Тетушка, Эдвардъ пріѣхалъ!