-- Здѣсь вы, маменька? произнесъ слабый голосъ, отозвавшійся въ нѣдрахъ души матери.
-- Здѣсь, здѣсь, душа моя, отвѣчала она.-- Слава Богу, ты въ безопасности.
-- Тс! проговорилъ цыганъ.-- Не забудьте, что еслименя увидятъ, я погибъ. Молчите, если вы сознаете, что я оказалъ вамъ услугу.
-- Величайшую, прошептала мистриссъ Фальклендъ.
Цыганъ, вышедши изъ кустовъ, перешелъ поляну, между опушкой рощи и домомъ.
Въ сумракѣ вечера можно было еще разсмотрѣть три или четыре человѣческія фигуры, шедшія въ глубинѣ парка по дорогѣ къ скалѣ. Цыганъ взглянулъ въ ту сторону и пошелъ къ стеклянной двери дома. Мистриссъ Фальклендъ отворила ее; Фарольдъ внесъ Изидору въ комнату и осторожно опустилъ на софу.
Изидора протянула руки къ матери, с,ъ чувствомъ радости, свойственнымъ существу, возвращенному "сладкой и тревожной привычкѣ бытія". Мать бросилась къ ней въ объятія, и онѣ залились слезами, какъ-будто лишились друга.
Философы правы, говоря, что человѣкъ не знаетъ, что такое радость, пока не испыталъ горя. Любовь Изидоры и ея матери не была возмущаема ни мелкимъ совмѣстничествомъ, ни столкновеніемъ противоположныхъ желаній или образа мыслей, нарушающихъ иногда согласіе родителей съ дѣтьми. Но онѣ не знали, какъ сильно любятъ онѣ другъ друга, пока случай едва не поставилъ между ними преграды могилы. Спасенная Изидора плакала въ объятіяхъ матери,-- кто объяснитъ эти слезы? кто скажетъ, почему однѣ и тѣже перлы являются на глазахъ отъ горя и отъ радости? кто прослѣдитъ движенія безсмертной души? кто объяснитъ, какъ и почему дѣйствуетъ она на свою бренную оболочку?
Онѣ плакали, плакали молча; сердца ихъ были переполнены чувствомъ и неслышно возносили благодаренія къ Богу за невыразимый восторгъ этой минуты.
Спаситель Изидоры сочувствовалъ ихъ счастью. Онъ смотрѣлъ на нихъ, сложа руки на груди, и глаза его свѣтились внутреннимъ удовольствіемъ. Эта сцена и эти лица напоминали ему прошедшее и пробуждали въ немъ тысячу давно уснувшихъ чувствъ. Но онъ не имѣлъ ни времени, ни желанія бродить мысленно по хаосу удовольствій, сожалѣній, желаній, надеждъ и огорченій, выступающихъ въ памяти всякаго, кто жилъ энергически и бурно. Минуты двѣ онъ молчалъ и смотрѣлъ на мистриссъ Фальклендъ и ея дочь, давая волю своему человѣческому чувству и блуждая воображеніемъ въ давноминувшихъ годахъ; но потомъ, очнувшись отъ своей думы, онъ вспомнилъ, что ему пора итти.