Маннерсъ, въ нерѣшимости, взглянулъ на цыгана, мрачно стоявшаго съ сложенными на груди руками и потупленными взорами. Изидора увидѣла, что еще одно слово, и Маннерсъ сдастся; сердце и голосъ ея дрогнули при мысли, что это слово можетъ сдѣлаться впослѣдствіи времени очень важнымъ, но она собралась съ духомъ и произнесла его такъ тихо, что ее могъ разслушать только Маннерсъ:
-- Маннерсъ, вы должны его пустить,-- для меня.
Маннерсъ былъ въ страшномъ замѣшательствѣ. Кто могъ сказать, что сдѣлаетъ и чего не сдѣлаетъ онъ для Изидоры? И если бы онъ еще дѣйствительно считалъ цыгана виновнымъ, онъ не поколебался бы; но онъ вѣрилъ его невинности. Горячность, съ которою мистриссъ Фальклендъ отвергала возможность смерти своего брата отъ руки Фарольда, пробудила въ Маннерсѣ новыя сомнѣнія на-счетъ преступленія, въ которомъ онъ никогда не былъ вполнѣ убѣжденъ. Спасеніе Изидоры и приходъ цыгана въ домъ мистриссъ Фальклендъ такъ сильно говорили въ его пользу, что Маннерсъ началъ сомнѣваться даже и въ убійствѣ де Во. Онъ зналъ, что онъ не судья въ этомъ дѣлѣ, но убѣжденіе его въ виновности или невинности Фарольда должно было рѣшить степень его участія въ его поимкѣ.
Едва только зародилось въ немъ сомнѣніе, какъ явились и другія причины нерѣшительности. Онъ почувствовалъ, что мистриссъ Фальклендъ въ-правѣ требовать ненарушимости даннаго ею слова, а цыганъ въ-правѣ ожидать его исполненія. Если она позоветъ слугъ и прикажетъ освободить цыгана, то ему нельзя будетъ удержать его, и онъ разыграетъ жалкую роль. Это, однако же, не остановило бы его, еслибы онъ не сомнѣвался въ виновности цыгана. Но если много побудительныхъ причинъ заставляютъ человѣка измѣнить свой образъ мыслей, онѣ какъ молотки, кующіе раскаленное желѣзо, ниспадаютъ на него одинъ за другимъ, пока металлъ не приметъ надлежащей формы. Маннерсъ не могъ, однакоже, совершенно отказаться отъ своего долга, и потому обратился къ средству, которое было опасно лично для него, но позволяло ему исполнить просьбу Изидоры, и не нарушить слова, даннаго мистриссъ Фальклендъ.
-- Это очень непріятно, сказалъ онъ послѣ краткаго размышленія:-- что я встрѣтилъ здѣсь человѣка, котораго обязанъ арестовать, и свобода котораго обезпечена вашимъ словамъ. Я не могу не исполнить моей обязанности, мистриссъ Фадьмендъ, но постараюсь согласить ее съ вашимъ обѣщаніемъ. Вы сказали, прибавилъ онъ, обращаясь къ Фарольду: -- что въ лѣсу или на голомъ скатѣ горы я могу взять васъ, если мнѣ удастся, не такъ ли?
-- Да, я сказалъ это и повторяю, отвѣчалъ Фарольдъ.
-- Такъ дѣло кончено, продолжалъ Маннерсъ.-- Я согласенъ, хоть я и усталъ.
-- Кто изъ насъ имѣетъ больше права жаловаться на усталость? возразилъ Фарольдъ.-- За мной съ самого утра гнались изъ лѣсу въ лѣсъ; я долженъ былъ бѣжать отъ преслѣдователей какъ заяцъ отъ собакъ; два раза переплылъ я рѣку, не имѣлъ отдыха ни минуты.
-- Все-равно, отвѣчалъ Маннерсъ: -- я принимаю предложеніе, которое вы сами сдѣлали. Вотъ мои условія: вы пойдете отсюда со мною въ какую сторону вамъ угодно; черезъ четверть часа вы будете такъ далеко, что вамъ нечего бояться посторонняго нападенія,-- и тогда я васъ арестую.
-- Если это вамъ удастся, прибавилъ цыганъ.