-- Въ постели, отвѣчала мистриссъ Фальклендъ: -- но ей не спится.
-- Въ постели! повторила Маріанна: -- такъ надо къ ней сходить! Я не помню, чтобы когда-нибудь Изидора лежала уже въ девять часовъ. Тутъ что-нибудь да не такъ.
Съ этими словами она вышла изъ комнаты. Маннерсъ принялся ужинать и расказалъ мистриссъ Фальклендъ свое похожденіе съ цыганомъ.
-- Я не опасаюсь ничего, сказалъ онъ въ заключеніе, взглянувши на часы: -- я вполнѣ довѣряю необыкновенному человѣку, который будетъ моимъ проводникомъ. Но, во всякомъ случаѣ, лучше быть готовымъ на все. Я сниму ботфорты и надѣну что-нибудь по-легче, да возьму съ собою, кромѣ сабли, пару пистолетовъ.
Онъ простился съ мистриссъ Фальклендъ, собрался въ путь и вышелъ въ походъ какъ ламанчскій рыцарь, одушевленный такимъ же рыцарскимъ духомъ, но руководимый умомъ, недававшимъ воли его фантазіи. Тутъ мы должны прервать на минуту нить нашего разсказа и пополнить пробѣлъ между той минутой, когда мы оставили Маннерса въ бесѣдѣ съ лордомъ Дьюри и его внезапнымъ появленіемъ въ Морлей-гоузѣ.
ГЛАВА XXII.
Въ концѣ семнадцатой главы мы оставили Маннерса разговаривающимъ съ лордомъ Дьюри въ Дьюри-галлѣ. Занялась уже заря, когда изъ Димдена пришло, наконецъ, извѣстіе, что хитрый планъ не удался, что взятъ только молодой цыганъ, а сэръ Роджеръ и одинъ сторожъ ранены, первый тяжело, второй слегка. Маннерсъ ожидалъ, что это извѣстіе взбѣситъ лорда; но оно, естественно, пробудило въ немъ столько разнородныхъ чувствъ, что непосвященный въ тайну его души не могъ понять загадки. Лордъ выказалъ, правда, досаду, что Фарольдъ не пойманъ, но думалъ, что послѣ принятыхъ имъ мѣръ онъ не можетъ ускользнуть.
Его не озадачило и не огорчило, однако же, что въ стычкѣ пролита кровь, и что дѣло можетъ стоить кому-нибудь жизни. Онъ понималъ, что это дастъ ему возможность еще больше опутать цыгана, хотя и жалѣлъ, что печальная участь постигла не кого-нибудь другого, а сэра Роджера, отъ котораго онъ ожидалъ важныхъ услугъ. Эти чувства оказались, разумѣется, не безъ вліянія на его обращеніе, тѣмъ болѣе, что радушная помощь Маннерса заставила его забыть до извѣстной степени свою осторожность. Все это не бросалось, конечно, въ глаза такъ сильно, чтобы пробудить въ Маннерсѣ подозрѣніе, но обратило на себя его вниманіе, и онъ подумалъ: "вотъ сынъ роскоши, чувствительный только къ своей бѣдѣ. Что ради него ранены другіе, это ему все равно, какъ-будто они изъ дерева".
Посовѣтовавшись въ немногихъ словахъ о дальнѣйшихъ мѣрахъ, Маннерсъ удалился въ приготовленную для него комнату и легъ отдохнуть. Онъ всталъ рано, но лордъ долго не являлся. Утомленный дѣятельностью и душевною борьбою, лордъ заснулъ крѣпко, какъ давно уже не спалъ. Наконецъ онъ вышелъ, и поздно уѣхали они въ Димденъ. Чувства его къ Маннерсу успѣли уже измѣниться. Наканунѣ, жертва ужаса и страха, онъ радъ былъ обществу кого бы то ни было, а тѣмъ болѣе человѣка, внушавшаго довѣріе своею личностью. Теперь онъ собирался выслушать донесеніе своихъ агентовъ о хитромъ планѣ, о которомъ Маннерсу ничего не было извѣстно, и охотно избавился бы отъ присутствія человѣка, здравый умъ котораго могъ проникнуть въ дѣло глубже, нежели ему хотѣлось.
Отъ этого измѣнилось и обращеніе его съ полковникомъ. Онъ не могъ сдѣлаться вдругъ грубъ съ тѣмъ, кого ласкалъ такъ недавно, и кто совершенно отъ него независимъ, но былъ съ нимъ дорогою такъ холоденъ, что Маннерсъ рѣшился по-скорѣе съ нимъ разстаться. Когда они пріѣхали въ Димденъ, призвали молодого цыгана; лордъ сдѣлалъ ему нѣсколько вопросовъ, на которые тотъ отвѣчалъ или односложными словами, или упорнымъ молчаніемъ. Этого-то и желалъ лордъ; но Маннерсъ рѣшился выпытать, если можно, больше, и осыпалъ его вопросами, которые могли бы ему доставить свѣдѣнія о де Во. Онъ узналъ вообще очень мало, и на большую часть вопросовъ цыганъ молчалъ. Но изъ двухъ или трехъ словъ, вырвавшихся у арестанта, Маннерсъ заключилъ, что онъ ничего не знаетъ о смерти де Во, и тутъ-то въ душѣ Маннерса пробудилась надежда, что пріятель его, можетъ быть, живъ.