Цыгану было лѣтъ осьмнадцать или девятнадцать,-- пора жизни, когда весь міръ улыбается человѣку яснымъ лѣтнимъ утромъ, когда воображеніе и страсти только-что выступаютъ рука-объ-руку въ путь, который скоро утомитъ ихъ,-- незнакомые еще съ заботами, скорбью и разочарованіемъ,-- словомъ, когда жизнь всего милѣе. Фигура цыгана говорила о развивающихся еще силахъ; лицо его было живо и выразительно; въ чертахъ его были замѣтны признаки воображенія и предпріимчивости, но вмѣстѣ съ тѣмъ и что-то неопредѣленное, чего никогда незамѣтно на лицѣ человѣка твердаго и рѣшительнаго. Лордъ смотрѣлъ на него съ минуту, желая подѣйствовать на него сообразно обстоятельствамъ и его характеру.
-- Ты еще очень молодъ, сказалъ онъ наконецъ серьёзнымъ тономъ: -- а уже замѣшанъ въ такое преступленіе; который тебѣ годъ?
Тупое упорство,-- полузастѣнчивость и полуненависть,-- было единственнымъ источникомъ сопротивленія въ характерѣ цыгана, отъ природы нерѣшительнаго и недожившаго еще до зрѣлаго образа мыслей. Онъ молчалъ и стоялъ, потупивши взоры и опустивши руки, какъ-будто лордъ спрашиваетъ его на непонятномъ для него языкѣ.
-- Ты очень молодъ, повторилъ лордъ, нѣсколько времени напрасно дожидаясь отвѣта: -- ты еще очень молодъ для такихъ преступленіи. Жизнь должна быть тебѣ мила; есть тысячи удовольствій, которыми ты только-что началъ наслаждаться, и тысячи надеждъ на наслажденія еще болѣе полныя; у тебя должны быть друзья, съ которыми тебѣ жаль разстаться, есть, конечно, существо -- прибавилъ онъ, замѣтивши, что губы цыгана дрогнули -- которое тебѣ дороже всего на свѣтѣ.
Слеза скатилась по смуглой щекѣ цыгана и доказала, что онъ не только понимаетъ, но и глубоко чувствуетъ слова лорда.
-- А! продолжалъ лордъ: -- невесело, ужасно подумать, что въ то самое время, когда человѣкъ такъ счастливъ, когда онъ любитъ друзей, когда всѣ его надежды готовы, можетъ быть, сбыться, вдругъ все рушится среди мучительной смерти! Вотъ твоя участь, твоя неизбѣжная участь, награда за убійство, случившееся вчера у меня въ паркѣ.
-- Я никого не убилъ, отвѣчалъ цыганъ въ такомъ волненіи, что слова его едва можно было понять.
-- Такъ товарищи твои совершили убійство, продолжалъ лордъ, обрадовавшись, что вызвалъ его на разговоръ. Тебя не было при томъ, это правда; но ты пришелъ ко мнѣ въ паркъ съ дурнымъ умысломъ, съ убійцами, и, слѣдовательно, ты соучастникъ ихъ преступленія. Мнѣ жаль тебя, жаль подумать, что ты уже не увидишь тѣхъ, кого любишь, и погибнешь въ ранней молодости!
-- Такъ зачѣмъ же вы не выпустите меня? сказалъ цыганъ: -- если вамъ жаль меня, дайте мнѣ убѣжать.
-- Это невозможно, возразилъ лордъ: -- впрочемъ, можетъ быть, мнѣ можно будетъ облегчить твою участь. Умереть ты долженъ, но я могу приказать, чтобы до тѣхъ поръ въ тюрьмѣ тебѣ было посвободнѣе: не желаешь ли ты съ кѣмъ-нибудь повидаться?