Цыганъ слушалъ, колебался и чувствовалъ, что твердость его оставляетъ; внутренняя борьба его была такъ сильна, что члены его дрожали и зубы стучали какъ въ лихорадкѣ. Наблюдавшій за нимъ глазъ замѣтилъ это. Лордъ Дьюри продолжалъ:
-- Лена въ-правѣ подумать, что ты ея не любишь, если не хочешь произнести двухъ словъ, которыя освободятъ ее отъ убійцы Фарольда, и отказываешься отъ обладанія ею.
-- Но Лена никогда не согласится, сказалъ горячо цыганъ: -- она даже проклянетъ меня, если узнаетъ, что я покусился на такое дѣло; меня выгонятъ изъ табора, и я никогда ея не увижу.
-- Зачѣмъ же ей или кому-нибудь знать объ этомъ? возразилъ лордъ.-- Если ты согласенъ, я научу тебя, какъ это устроить такъ, чтобы никто не зналъ этого кромѣ насъ двоихъ.
-- Но если Фарольдъ невиненъ, сказалъ цыганъ: -- кровь ею падетъ на мою голову.
-- Если Фарольдъ невиненъ, кровь его не будетъ пролита, отвѣчалъ лордъ.-- Пусть докажетъ свою невинность, и онъ будетъ свободенъ также, какъ и ты. Но онъ не можетъ доказать ее, потому-что онъ виновенъ. Выдавая его, ты поступаешь справедливо: ты мстишь за пролитую имъ кровь, и самъ пріобрѣтаешь счастье, жизнь и любимую женщину.
-- Хорошо, сказалъ цыганъ: -- скажите же, что долженъ и сдѣлать?
-- Ты согласенъ? спросилъ лордъ.
-- Если если вы поклянетесь, что Фарольдъ будетъ освобожденъ, когда докажетъ свою невинность.
Лордъ Дьюри помолчалъ съ минуту. Странно, однако же правда, что душа привыкаетъ не только вообще ко злу, но и къ особенному роду зла, такъ-что человѣкъ, который не задумается совершить привычное для него преступленіе, отступитъ отъ дѣла гораздо легчайшаго, но для него новаго. Такъ и лордъ Дьюри не могъ вдругъ произнести клятвы съ умысломъ нарушить ее; скоро, однако же, онъ разсудилъ, что ему нельзя останавливаться надъ подобными вещами, и отвѣчалъ: