Фарольдъ шелъ между тѣмъ на свиданіе съ Маннерсомъ. Сердце его было полно горькаго, тяжелаго чувства. Поступь его сдѣлалась медленна, глаза были опущены въ землю, изъ груди вырвался не одинъ глубокій вздохъ. Можетъ быть, онъ замѣтилъ, что Лена его не любитъ; можетъ быть, онъ сознавалъ, что поставилъ все свое счастье на одну карту. Но такъ-какъ мы не говорили подробно о его любви, то не будемъ останавливаться и на разочарованіи. Другія чувства, знакомыя всякому пылкому воображенію и усиленныя суевѣріемъ его племени, осадили его сердце. Примѣты и предзнаменованія, которымъ вѣрятъ цыгане, смѣшались съ ревностью и предсказывали, какъ казалось ему, его судьбу.
-- Я дошелъ до перекрестка жизни, думалъ онъ: -- и конецъ не далекъ. Люди, повиновавшіеся мнѣ до сихъ поръ, возстали противъ моей воли; меня преслѣдуютъ за чужую вину; меня побѣдилъ, въ равной борьбѣ, такой же человѣкъ, какъ я; я сомнѣваюсь въ тѣхъ, кого люблю. И она -- думаетъ о другомъ! Женщина, женщина! попеченіе, наставленіе, сердечный выговоръ оскорбляютъ тебя! любовь только уничтожаетъ тебя! честь для тебя ничего! въ минуту опасности ты хватаешься за насъ, среди мира и тишины ты забываешь насъ! тебя привлекаетъ только пустое и мимолетное! тобою овладѣваетъ только равнодушіе и безпечность, и ты ихъ заслуживаешь!
Таковы были первыя изліянія ревнующаго сердца. Но разсудокъ взялъ верхъ, и Фарольдъ подумалъ, что онъ былъ къ Ленѣ несправедливъ. Онъ вспомнилъ слезы и много другихъ признаковъ ея дѣтской къ нему привязанности; онъ вспомнилъ многія благородныя черты ея сердца, которыя привлекли его къ ней, и которыя онъ старался развить, и снова началъ вѣрить, что она оттолкнетъ отъ себя мысль измѣнить мужу. Но онъ не могъ забыть разности ихъ лѣтъ, и это цораждало въ немъ новыя сомнѣнія. "Чтожь, тѣмъ скорѣе будетъ она свободна,-- подумалъ онъ -- и, Богъ знаетъ, можетъ быть, очень скоро! Я чувствую: меня что-то давитъ, какъ-будто ко мнѣ приблизилась судьба и тѣнь ея пала на мои мысли. Лена будетъ свободна, и забудетъ меня, пока не настанутъ дни бѣдствія, пока не прочувствуетъ она отсутствія руки, которая ее защищала. Тогда она вспомнитъ Фарольда, тогда она пожалѣетъ, что онъ лежитъ подъ могильнымъ холмомъ, откуда не вызовутъ его ни мольбы, ни слезы. Тогда она вспомнитъ его и подаритъ ему, можетъ быть, нѣсколько слезъ.
Съ такими мрачными мыслями шелъ Фарольдъ на свиданіе съ Маннерсомъ. Фарольдъ былъ не эгоистъ и думалъ о себѣ и своихъ личныхъ выгодахъ, можетъ-быть, меньше всякаго другого. Онъ былъ изъ числа тѣхъ людей, которые, при другихъ обстоятельствахъ и въ другомъ вѣкѣ, охотно принесли бы себя въ жертву дружбѣ или отечеству, не хуже древнихъ грековъ или римлянъ. Но онъ былъ цыганъ и жилъ въ такое время, когда на дружбу и патріотизмъ смотрѣли какъ на товаръ, когда люди, отрекшись отъ героизма Греціи и Рима и отъ рыцарскаго духа старой Франціи и Англіи, начали погружаться въ холодные, эгоистическіе расчеты, которые, подобно карійскому источнику, ослабляютъ все благородное и энергическое. А невозможно не испытывать на себѣ вліяніе своего вѣка. Въ Фарольдѣ это вліяніе выказывалось, впрочемъ, не такъ, какъ на другихъ. Его національность, жизнь и привычки выдвигали его изъ круга идей, общихъ всѣмъ прочимъ. Онъ чувствовалъ, что живетъ и дѣйствуетъ среди людей холодныхъ, преданныхъ только себѣ; онъ сознавалъ, что поступки его основываются на другихъ началахъ; онъ презиралъ людей и ненавидѣлъ ихъ тѣмъ болѣе, что принадлежалъ къ презираемому ими племени. Но при встрѣчѣ съ человѣкомъ, родственнымъ ему по уму и сердцу, съ человѣкомъ, внушающимъ ему любовь и довѣріе, всѣ благородныя чувства его натуры прорывались скозь условія времени, обстоятельствъ, національности и обычаевъ; изъ цыгана, ненавидящаго все чуждое его племени, онъ превращался въ твореніе, одушевленное всѣми благородными свойствами души, одаренное теплымъ сердцемъ, которое сдѣлало бы честь кому угодно.
Скоро онъ забылъ думать о себѣ, и вниманіе его привлекли посторонніе предметы. Желаніе оказать услугу другимъ заставило его забыть собственное горе. Дошедши до мѣста неудачнаго поединка съ Маннерсомъ, онъ почувствовалъ, правда, досаду на свое пораженіе. Тщеславіе беретъ свою дань, и хорошо еще, если наносимыя ему раны не пораждаютъ въ человѣкѣ ненависти.
Маннерсъ былъ уже на мѣстѣ, и первыя слова Фарольда были:
-- Ну, что она? Вы ей сказали, что все благополучно?
-- Да, отвѣчалъ Маннерсъ:-- и она нѣсколько успокоилась. Безпокойство не исчезнетъ, однакоже, вполнѣ до тѣхъ поръ, пока я не увижу Эдварда собственными глазами и не скажу ей, въ какомъ состояніи находится его здоровье.
-- Не безпокойтесь, сказалъ цыганъ: -- я обѣщалъ провести васъ къ нему, и ничто въ мірѣ не заставитъ меня нарушить даннаго слова.
-- Я нисколько въ этомъ не сомнѣваюсь, отвѣчалъ Маннерсъ: -- и сказалъ въ Морлей-гоузѣ, что вы проводите меня къ де Во сегодня ночью. Нечего и говорить, какъ это ихъ утѣшило, и какъ они вамъ за это благодарны.