-- Хорошо, сэръ, хорошо, хорошо, сказалъ лордъ Дьюри нѣсколько холоднѣе:-- вѣроятно, это такъ. Дайте мнѣ стаканъ содовой воды. Я пойду отдохнуть, сестра; я немного усталъ; мои комнаты, кажется, противъ гостиной. Спокойной ночи!-- спокойной ночи, полковникъ Маннерсъ!
Онъ поклонился съ иронически холодною учтивостью и вышелъ.
Что бы ни чувствовалъ полковникъ Маннерсъ, и каковы бы ни были его намѣренія, онъ велъ себя послѣ ухода лорда какъ-будто ничего не случилось. Но мистрисъ Фальклендъ и де Во заговорили о случившемся. Она старалась извинить этотъ случай въ глазахъ своего гостя и увѣряла, что братъ, вѣроятно, пріѣхалъ раздраженный чѣмъ-нибудь особеннымъ,-- иначе не забылся бы до такой степени; а Эдвардъ просилъ своего друга забыть этотъ споръ и остаться въ домѣ его тетки по-прежнему.
Маннерсъ улыбнулся и согласился.
-- Вы знаете, де Во, сказалъ онъ: -- что я не отступаю при первомъ залпѣ, и такъ-какъ впредь мы вѣроятно будемъ сталкиваться съ лордомъ Дьюри не очень часто, то любезности подобнаго рода будутъ между нами, надѣюсь, рѣдки.
Вскорѣ потомъ всѣ разошлись, сожалѣя о неожиданно нарушенномъ весельи вечера.
ГЛАВА IV.
Странная вещь душа человѣка; во многихъ случаяхъ она похожа на старинный готическій замокъ, съ безконечными ходами и переходами, темными коридорами, витыми лѣстницами и потайными дверьми. Среди этого лабиринта бродятъ, большею частью на-удачу, мысли; часто зайдетъ какая-нибудь изъ нихъ совсѣмъ не въ ту комнату и воображаетъ, что зашла въ свою, или идетъ себѣ преспокойно, думая, что все благополучно, какъ вдругъ отворяется настежь дверь, и на встрѣчу ей выходитъ другая, заставляетъ ее вернуться назадъ, иногда погасивши свѣчку и оставивши ее въ-потьмахъ, иногда деликатно взявши ее за кончики пальцевъ и провожая до того мѣста, откуда она вышла.
Полковникъ Маннерсъ почти никогда не предавался мечтамъ о счастьи для него недоступномъ; но, пришедши къ себѣ въ спальню, онъ невольно призадумался о происшествіяхъ этого вечера и кружкѣ своихъ новыхъ знакомыхъ. Прежде всего онъ позаботился, какъ любитель пріятнаго, удалить изъ замка мысль о лордѣ Дьюри и его грубостяхъ; потомъ, съ легкимъ вздохомъ, какой вырывается изъ груди человѣка, когда онъ сравниваетъ что-нибудь неисправимое въ своей судьбѣ съ лучшею участью другихъ, онъ подумалъ: "Де Во счастливецъ! Она прекрасна, и подъ холодною наружностью ея скрывается глубокое чувство; но при всемъ томъ, если бы мнѣ пришлось выбирать между ними, я отдалъ бы преимущество другой." Тутъ онъ замѣтилъ, что мысли его коснулись опаснаго предмета; онъ опасался, какъ бы ему не попасть въ засаду и не сдѣлаться жертвою желаній, повидимому навсегда изгнанныхъ имъ изъ сердца; онъ поспѣшно ударилъ ретираду и примкнулъ съ отрядомъ думъ къ своему главному корпусу, т. е. началъ думать о военныхъ дѣлахъ и старался забыть о семейномъ кружкѣ мисстрисъ Фальклендъ и будущемъ счастіи Эдварда, или по-крайней-мѣрѣ заставить себя, думая объ этихъ вещахъ, не принимать въ нихъ сердечнаго участія и смотрѣть на нихъ какъ на менуэтъ, забываемый вмѣстѣ съ звуками музыки. Но, несмотря на то, во время его думы не разъ отворялась сосѣдняя дверь, и къ нему выходила на-встрѣчу свѣжая мысль о счастьи друга и сладости семейной жизни, въ нѣдрахъ которой можно найти отрадный отдыхъ послѣ трудовъ и опасностей.
Сонъ есть надежная крѣпость противъ напора опасныхъ мыслей, и въ нее рѣшился онъ спастись отъ слишкомъ сильнаго непріятеля; онъ легъ и скоро вступилъ въ ворота дремоты; но внутри крѣпости нашелся измѣнникъ -- воображеніе; войско сновидѣній не замедлило вторгнуться, и сердце его пало предъ образами, отъ которыхъ онъ отбивался съ стойкостью ветерана въ продолженіи четырнадцати лѣтъ. Сопротивленіе было невозможно; гарнизонъ положилъ оружіе, и ему всю ночь снилось о любви и домашнемъ счастьи. Впрочемъ сонъ былъ добрый; одно изъ замѣчательнѣйшихъ явленій, сопровождающихъ сны, случилось и теперь съ Маннерсомъ: видѣнія его были ясны какъ дѣйствительность; онъ перечувствовалъ многое такъ живо, какъ никогда не чувствовалъ можетъ быть на яву; онъ испыталъ и горе и радость,-- событія, которыя, случись они въ-самомъ-дѣлѣ, остались бы у него въ памяти до самой смерти; но когда онъ проснулся, все было забыто, точно какъ-будто вторичный сонъ провелъ по скрижалямъ памяти губкою, омоченною въ волнахъ Леты; осталось нѣсколько неясныхъ чертъ, доказывавшихъ только, что тутъ было что-то написано.