-- Было время, думалъ Фарольдъ, взбираясь на горный хребетъ между жилищемъ Рейдера и Морлей-гоузомъ: -- было время, когда эти члены шутя вынесли бы вдвое больше труда, чѣмъ сегодня. А теперь они устали, какъ-будто принадлежатъ какому-нибудь горожанину. Время разрушаетъ меня, время -- уничтожитель силы и дѣятельности -- наложило на меня свою тяжелую руку, которая давитъ меня къ землѣ, въ могилу. Я прожилъ мой срокъ. Я измѣнился, и все вокругъ меня измѣнилось. Но мы не измѣнились. Я устарѣлъ, другіе возмужали; я между ними какъ жолтый листъ минувшаго года среди зеленыхъ листьевъ новой весны. Пора мнѣ съ вѣтви, пора очистить мѣсто другому.
Размышляя такимъ образомъ, онъ своротилъ съ большой дороги въ первую встрѣтившуюся рощу, бросился подъ дерево и старался заснуть. Но мрачныя мысли преслѣдовали его долго; суевѣріе навело его на мысль, что эта грусть предвѣстница его смерти. Смѣлый, умный, добрый, также какъ и равнодушный и скептикъ испытываютъ подобныя предчувствія и вѣрятъ имъ, и часто предчувствія эти исполняются отъ порожденнаго ими упадка духа или тревожнаго старанія доказать, что имъ не вѣрятъ.
Наконецъ Фарольдъ заснулъ. Онъ проснулся уже на зарѣ. Сонъ укрѣпилъ его, и мрачныя мысли исчезли бы, если бы онъ захотѣлъ удалить ихъ; но человѣкъ ни къ чему не прилѣпляется такъ сильно, какъ къ суевѣрію. Отречься отъ предчувствія, которому онъ вѣрилъ, было въ глазахъ Фарольда тоже, что отречься отъ вѣры отцовъ своихъ! Онъ всталъ и пошелъ лѣсомъ, избѣгая большой дороги, къ чащѣ, въ которой скрывались его единоплеменники.
Онъ засталъ цыганъ занятыхъ дѣлами насущнаго дня, съ безпечностью народа, для котораго горе прошедшей недѣли есть уже полузабытое преданіе. Старые разговаривали и смѣялись сидя у своихъ палатокъ, дѣти играли у рѣки, прочіе поправляли кое-что у повозокъ.
-- И точно также, подумалъ Фарольдъ:-- будутъ они суетиться, когда не пройдетъ еще и недѣли послѣ моей смерти. Но все равно, такъ надо. Зачѣмъ плакать обо мнѣ?
Онъ думалъ, что не желаетъ этихъ слезъ; но кто же столько закаленъ философіей, чтобы не пожелалъ этого, видя свою близкую кончину? Фарольдъ обманывалъ самъ себя. У входа его палатки сидѣла та, которой посвящены были всѣ лучшія чувства его сердца,-- та, которую онъ любилъ любовью отца и мужа.
Она была въ этотъ день милѣе, нежели когда-нибудь. Ярко красный платокъ былъ намотанъ на ея черные какъ смоль волосы, и часть его висѣла подъ его высокимъ лбомъ. Полныя, круглыя руки ея были обнажены до плечь. Алый плащъ, небрежно наброшенный, рѣзко оттѣнялъ синюю юбку. Голова Лены склонилась, какъ голова Агари на картинѣ Корреджіо; черные глаза были устремлены на ребенка, игравшаго серебрянымъ кольцомъ на ея смуглой рукѣ.
Лена не слышала прихода Фарольда, пока онъ не приблизился шаговъ на пятьдесятъ. Какъ-скоро знакомая походка коснулась ея слуха, она вскочила и побѣжала ему на-встрѣчу, съ улыбкою, тѣмъ болѣе привѣтливою, что сознавала вину свою передъ Фарольдомъ. Фарольдъ прижалъ ее къ груди и почувствовалъ, что на свѣтѣ есть хоть одно существо, въ памяти котораго онъ желаетъ быть долго.
-- Что новаго о Виллѣ? спросилъ онъ, обращаясь къ цыганамъ.
Старуху тотчасъ же вызвали изъ палатки.