Въ продолженій цѣлаго дня въ таборѣ было тихо и грустно. Глаза всѣхъ слѣдили за каждымъ движеніемъ Фарольда съ суевѣрнымъ страхомъ. Наконецъ насталъ вечеръ, и начало темнѣть. Цѣлый осенній туманъ поднялся съ долины и потянулся за вѣтромъ между деревъ и вдоль рѣки, на берегу которой стояли палатки цыганъ. Фарольдъ замѣтилъ это не безъ удовольствія и сказалъ:
-- Пусть густѣетъ. Во время такого тумана, темной ночью, нескоро удастся имъ поймать меня въ Димденъ-паркѣ,
Туманъ, дѣйствительно, сдѣлался вскорѣ такъ густъ, что даже лица цыганъ, сидѣвшихъ у огней, являлись за нѣсколько шаговъ какими-то неясными, фантастическими образами. Отъ заката солнца почти до полуночи Фарольдъ не выходилъ изъ своей палатки, а Лена не появлялась съ самого угра, послѣ рѣчи Фарольда. Наконецъ Фарольдъ вышелъ; цыгане, думая, что онъ посидитъ съ ними передъ уходомъ, раздвинулись, чтобы очистить ему у огня мѣсто" но онъ прошелъ мимо ихъ и только сказалъ Броуну въ полголоса: "я иду. Не забудь!"
Онъ пошелъ по лѣсу, потомъ черезъ поле у парка, перепрыгнулъ ограду и остановился оглядѣться и одуматься. Туманъ былъ еще гуще въ аллеяхъ Димденъ-парка, нежели въ полѣ;, но темнота была не помѣхой для человѣка, привыкшаго ходить по ночамъ. У этихъ людей рождается какъ-будто какое-то новое чувство, и они инстинктивно избѣгаютъ на пути препятствій, невидимыхъ для глаза.
Гакъ шелъ и Фарольдъ, ни разу не сбившись съ дороги, ни разу не наткнувшись на стволъ дерева. По временамъ онъ останавливался и слушалъ; но все было тихо: нигдѣ ни голоса, ни шаговъ, ни шороха. Онъ вошелъ въ одну изъ главныхъ аллей, ведущихъ къ дому, когда часы пробили четверть перваго и сова отвѣтила имъ своимъ печальнымъ воемъ, перелетѣвши Фарольду дорогу.
Фарольдъ услышалъ ея голосъ и шумъ крыльевъ и, изъясняя каждое явленіе согласно мрачному настроенію своего духа, проговорилъ: "молчи, зловѣщая птица! Я готовъ."
Аллея выходила на поляну, шаговъ за сто отъ дому. Но туманъ былъ такъ густъ, что на этомъ разстояніи не было видно даже и очерка зданія; единственнымъ признакомъ близости жилища были двѣ полосы свѣта, далеко тянувшіяся въ туманѣ и терявшіяся наконецъ во мракѣ ночи. Все было тихо; Фарольдъ считалъ себя въ безопасности среди тьмы; онъ пошелъ по опушкѣ парка и, не выходя изъ-подъ деревъ, приблизился къ той части дома, гдѣ находилась судейская комната, сосѣдняя съ арестантской. Съ тѣхъ поръ, однако же, какъ онъ былъ тутъ въ послѣдній разъ, рѣка подмыла берегъ, и только очень-ловкій человѣкъ могъ пробраться по сушѣ, между стѣною и рѣкою. Фарольдъ миновалъ это мѣсто благополучно, хотя и не безъ труда. Потомъ, повернувши за уголъ, онъ приблизился къ окну арестанской. Вскочивши на каменный орнаментъ, тянувшійся вдоль всего фундамента, онъ просунулъ руку въ рѣшетку, чтобы пощупать, отворено ли внутреннее окно. Оно было затворено, и онъ слегка стукнулъ въ стекло пальцемъ. Окно въ ту, же минуту растворилось, и голосъ Вилля спросилъ; "кто тамъ?"
-- Я, Вильямъ, отвѣчалъ Фарольдъ.-- Члены твои свободны?
-- Свободны отъ веревокъ, но я не могу выйти; отвѣчалъ Вильямъ, голосомъ, дрожащимъ отъ волненія и, можетъ быть угрызеній совѣсти.
-- Я очищу тебѣ дорогу, отвѣчалъ Фарольдъ.-- Я выломаю около рѣшетки камни, а ты помоги изнутри.